Он видел себя мускулистым бородачом. Телосложение, которое казалось недосягаемым для пузатого мужика за сорок с вечной щетиной, покрывающей все лицо. В этом крутом, более подтянутом облике он был облачен в нечто вроде тоги - точно древнегреческий бог. Он представлял, как с раздраженным видом отшвыривает от себя пустынные планеты, расчищая путь, чтобы задуть солнце одним выдохом, словно свечу на именинном пироге.

Это был один из тех эгоистичных моментов, когда его сиюминутный комфорт - пусть даже всего на пару часов - легко перевешивал благополучие всей планеты. Его бы не слишком мучила совесть, если бы он стер эти мерзкие усмешки с лиц большей части человечества. Горький, пропитанный тоской опыт убедил Брута, что он живет на планете, кишащей уродами и чудиками.

- Уроды... - пробормотал Брут.

- Чего? - переспросил Томми, нашаривая ручку кондиционера.

- Брось, ты же знаешь, эта херня сломана.

- Да ладно? Что за нах, чувак, до сих пор? Этот козлина обещал же, что починит!

- Давно бы уже пора привыкнуть, парень. Все повторяется без конца – снова, и снова, и снова...

- Как он может посылать нас в такую жару без кондера? Эта гребаный кожзам плавит мне кожу. Надо позвонить в Общество защиты прав потребителей, или что-то вроде того...

- Общество защиты прав потребителей - для жалоб покупателей...

- Да, ну ты понял.

- Лично я предпочел бы просто не обсуждать это.

- Ладно, хрен с тобой, - Томми потянулся к ручке радио, чтобы настроить волну.

- Тоже не фурычит.

Томми выдохнул с такой интонацией, что стало ясно - его раздражает не только это. Что-то другое явно грызло его, накаляя непривычную вспыльчивость.

- Ты когда-нибудь думал о детях? - спросил Томми.

- Я не создан для такой жизни, ты знаешь, - ответил Брут, глядя на него так, будто тот должен был знать ответ давно.

Томми от природы был болтуном, ничего не мог с собой поделать – рот не закрывался ни на минуту, слова сами лились рекой. Но болтуном беззлобным, из тех жизнерадостных парней, к которым люди сами тянутся и с удовольствием готовы трепаться часами. Его высокая подтянутая фигура, аккуратная внешность и приветливый характер действовали на окружающих как магнит, и мало кто мог устоять перед его обаянием.

Ему не обязательно было быть душой компании, но он запросто мог ею стать, не перетягивая при этом все внимание на себя. В глазах большинства он был тем, кому не откажешь в симпатии и расположении.

Брут, напротив, был досуха прожарен годами одиночества. Его угрюмая отчужденность не была направлена лично против Томми. По большей части парень ему нравился. Но все, что он чувствовал рядом с Томми, было пропитано глухой завистью. Те простые житейские радости, которые Томми получал без усилий, для Брута были уже недосягаемы.

Долгое общение с одним человеком не прошло даром: Брут изучил Томми вдоль и поперек, а заодно, сам того не желая, применил похожий дотошный анализ и к самому себе. И то, что он раскопал, обрушилось на него с беспощадной трезвостью - такое отрезвление пробивало даже самую густую похмельную пелену.

Видеть и слышать, как любовь его напарника расцветает так прекрасно и беззаботно, было для Брута непрекращающимся молотом депрессии. Этот бесконечный барабанный бой постоянно напоминал о веренице прошлых возможностей, канувших в Лету.

Но винить ему было некого, кроме себя и своих вечно подстерегающих, вечно голодных демонов. Он всегда чувствовал их зловещее присутствие - они грызли его, высасывали черные соки его провалов и того хоровода мерзостей, который он варил в себе.

Он выбирал бутылку вместо тех немногих женщин, что видели в нем потенциал. Тех, кто верил в него и ценил ту нежность и почтение, которыми он их одаривал. Того освежающего юмора и порядочности, что он мог им предложить, когда был трезв.

Некоторые из них были так очарованы, что, возможно, остались бы даже в самые тяжелые времена его разгула, но он понимал, что это нечестно. Когда он пил, все могло стать уродливым, а иногда и опасным. Его единственным достоинством перед лицом беды была самоотверженность. Если дело доходило до того, что он становился угрозой для любимой, он рвал отношения, избавляя ее от бремени.

Слишком часто он просыпался, не помня, что было накануне. Это оставляло в нем тревожное чувство вины. Порой он чувствовал себя почти злом. У него не было желания проявлять жестокость, но, выходя из беспамятства, он обнаруживал перевернутую мебель, разбитые тарелки, выломанные двери и дыры в стенах. Цепочка из тревожных поступков перевешивала всю его доброжелательность.

По неизвестным причинам женщины из его прошлого никогда не упоминали его действий во время этих беспамятных приступов ярости. Они просто избегали этой темы, что было почти еще более неловко, чем разговор. Может, все они испытывали к нему какое-то всеобщее сожаление.