Любой житель Коммуны мог пожирать взглядом её обнажённую плоть. От подобной непристойности тошнило; по улице снежными вихрями проносился ледяной ветер, а у меня в животе пылали угли.

Весело насвистывая, несмотря на безнадёжно погубленную репутацию, она едва ли не вприпрыжку шла по снежной улице; сова вновь сидела у неё на плече. Выйдя за стены, она свернула на другую тропу, и моя ярость вступила в борьбу с замешательством.

Не может быть.

— Вот ты где! Почему так долго? — Долговязый жалкий человеческий мальчишка переминался с ноги на ногу. Он нервно оглянулся и подпрыгнул, когда качнулись ветви. В отличие от неё, от него разило страхом.

Она запрокинула голову, и тонкий изгиб обнажённой шеи поймал солнечный свет. Ветер завыл громче, щёки опалил румянец. Мальчишка пожирал взглядом её открытую кожу, словно голодная вошь; отсутствие приличий вызывало отвращение.

Совершенно не сознавая, насколько грубо её унижают, она рассмеялась и протянула ему руку. Вместе с запястьем.

Их обнажённые пальцы соприкоснулись, и пустую грудную клетку пронзила неведомая прежде тошнота. Лоб покрылся потом: его грязный жир теперь размазывался по её драгоценной коже. Мой учитель этикета к этому моменту уже лишился бы чувств, да и я был готов последовать его примеру.

Зрелище было запредельно вульгарным. С тем же успехом они могли совокупляться прямо у меня на глазах. Она не могла принадлежать мне.

Её репутация была опорочена, а он доказал, что является бестактной, неотёсанной свиньёй самого низкого происхождения. В довершение непристойности девочка повела его под раскачивающийся мост, под навес.

Я ступил на мост; ветер трепал крашеные волосы, под рёбрами нарастало странное давление.

Он не посмеет её осквернить… Ветер донёс чмоканье.

Я пошатнулся и вцепился в перила, чтобы не упасть. Ветер взорвался, мост заскрипел и закачался под ногами. Этот континент был логовом языческого разврата и заслуживал быть сожжённым дотла.

Положение оказалось куда серьёзнее, чем я мог вообразить. Даже если она не мой сикзал, кто-то должен вмешаться и защитить её честь.

Кому-то следовало оградить её от этого неотёсанного мужлана. Манящий аромат плыл на ветру, и я судорожно вдыхал, наполовину опьянев. Она явно превосходила остальных, как и я, но была провинциальной крестьянкой, лишённой возможности изучить правила приличия.

Я её спасу.

От неё самой.

Это было нелогично, необъяснимо и почти самоубийственно. Я не должен был отвлекаться. Разрешение дилеммы Железной ловушки было единственной целью моей жизни.

До вчерашнего дня.

Теперь у меня появилась вторая цель: спасти эту заблудшую девочку от собственной глупости. Она ещё поблагодарит меня за уроки благопристойности. Я улыбнулся сквозь нарастающую ярость и кивнул. Она низко поклонится, обнажив красивый изгиб шеи в знак покорности. Позволит мне осторожно попробовать нежную плоть, и я узнаю правду о нас.

Даже если я ошибся и она не мой сикзал, это станет началом прекрасного знакомства. Быть может, когда мы достигнем подобающего возраста, я заберу её в Палладиум и начну ухаживать, деликатно покоряя богатствами, драконами и замками. Мы будем охотиться вместе, обсуждать политику и последние события.

Она поблагодарит меня за то, что я её цивилизовал, а я буду с ней неизменно великодушен и стану заботиться до конца её жалкой короткой смертной жизни. Она будет лететь на Чуме и ликовать с безопасной высоты небес, а я тем временем разрушу Железную ловушку.

Щёки опалил румянец, глубоко в сердце затлел жар. Прижав пальцы к губам, я сдержал смех. Внизу предмет моих воздыханий гортанно застонал, а затем ветер донёс громкое чмоканье.

Жар в груди мгновенно погас, оставив морозную болезненную ярость. Как она смеет! — До свадьбы мальчиков целуют только девки-шлюхи! — не удержавшись, насмешливо крикнул я.

Все звуки умолкли.

— Прошу прощения? Как ты меня назвал? — Её хрипловатый голос оказался ниже, чем я ожидал, и прогремел под мостом. В нём звучала опасность, и от неё во мне пробудилось кое-что.

— Назвал меня, — нелепо прокричала сова.

Мост качался у меня под ногами. Где-то на краю сознания смесь мыслей, напоминавшая совесть, гадала, чувствует ли она приближение запутанной паутины моих намерений. Пауки были моими любимыми животными: реакция на яд способна рассказать о человеке всё необходимое.

Ветер завыл громче.

— Ты меня слышала, — огрызнулся я и поморщился: я должен был за ней ухаживать и обучать, а не ссориться. Несмотря на лучшие намерения, её презрительный смешок заставил меня ощетиниться. Она оказалась более… враждебной, чем ожидалось, а я никогда не отступал от боя. Это жило в роду Императоров и кипело в нашей крови — стремление подчинять всё. Поэтому мы были непревзойдёнными правителями: мы рождались воинами. Признаться, романтические таланты в число наших достоинств не входили.

Буду следовать её примеру.