Стараясь сохранить спокойствие, я попытался воззвать к её мягкой женской натуре.

И быстро обнаружил, что таковой у неё нет.

По всей видимости, предмет моей привязанности предпочитал жестокие драки и острое словесное фехтование. Ещё одна общая черта. Наше ухаживание будет более бурным и более совершенным, чем я изначально предполагал.

Влюблённость возникла мгновенно.

Одержимость с первого взгляда.

Наконец мне удалось застать Зору Равенал врасплох и впиться зубами в нежную шею.

Ох.

О мои благословенные Маги.

Грозовая магия в её крови не пела. Она кричала, что Зора — мой сикзал.

Моя родственная душа.

Моя родственная душа.

Моя родственная душа.

Внезапные собственнические порывы оказались сокрушительно сильными. Прижав нос к её плоти, я был уверен, что неверно истолковал её запах, потому что она совершенно определённо пахла… добродетелью?

Ноты доблести смешивались с отвагой, мрачным героизмом, безграничной преданностью и… Нет. Не может быть.

Но так и было.

От моей родственной души разило спасением мира.

Она пахла доспехами Рыцаря, свежепролитой кровью, атакой на поле боя во имя тех, кто слишком слаб, чтобы защитить себя, и криками праведного гнева.

Я лизнул её горячую кожу и закатил глаза, упиваясь безупречной честностью. В рёбрах едва помещалось бешено колотившееся сердце, а вызывающий безумие голод гремел внутри. Ничего подобного мне прежде пробовать не доводилось.

Она была чистым, беспримесным добром.

Оформилась новая цель. В самых чёрных глубинах моей порочной души затрепетали первые ростки плана, связанного с обманом, вымышленными именами и пытками — надо мной. Я нуждался в ней духовно, и никакая мера не казалась чрезмерной. Она стала моей религией, ибо я родился, чтобы поклоняться Зоре Равенал, девочке с серебряным шрамом.

Я разрушу мир, чтобы смотреть, как она пытается его спасти.

***

БОНУСНАЯ ГЛАВА

Тарантул заводит дружбу со Сквайром

(не помогло)

Тарантул

Д.К. (До куннилингуса), несколькими неделями ранее…

Зора отличалась поразительным упрямством. Я бы даже рискнул назвать её характер вдохновляюще колючим.

Каждая моя попытка завести с ней беседу неизменно выливалась в жестокую потасовку — иначе говоря, она молотила кулаками по моему телу, пока я оставался в наручниках. Разумеется, с каждым разом становилось всё труднее скрывать болезненно напряжённое свидетельство моего возбуждения, пока она меня избивала. Когда наши тела соприкасались — обычно её костяшки с моим лицом, — я на миг покидал пределы реальности. Безмерное блаженство.

Но всякий раз, когда я достигал вершины и безвозвратно подпадал под чары блаженного прикосновения её кожи к моей, она отстранялась. О, как она дразнила меня своими женскими чарами! Не стала бы она бороться со мной, если бы меня не желала. Это было очевидно, но ухаживать за родственной душой оказалось на редкость непросто. Хотела ли она, чтобы я осыпал её похвалами, или чтобы позволил ей ударить меня током? Быть может, и того и другого?

Я был в недоумении.

Вдобавок по ночам меня терзали пророческие видения: она сидела на мне верхом, пока я двигался под ней, и медленно посасывала свои идеально очерченные пальцы — окровавленные после вышеупомянутого избиения. Днём же я вдыхал её пьянящий праведный аромат и истекал слюной, отчаянно пытаясь вынудить её меня ударить, чтобы упиться ощущением её прикосновения — пусть даже враждебного.

О, как нежен был её взгляд.

Наши шахматные партии заставляли моё почерневшее сердце биться. Я жил ради мгновений, когда по ту сторону клетчатой доски смягчались её золотистые глаза, а с припухших, словно от пчелиного укуса, губ срывался счастливый смех — как бы она ни старалась сохранять ледяную невозмутимость. Ни одному мужчине и ни одной женщине прежде не удавалось свести со мной Игру королей вничью… До Зоры.

Моя женщина.

Она была идеалом, пусть и хитро отказывалась овладевать силой Рыцаря-мага, лишь бы иметь предлог проводить со мной больше времени. Понимаю. О, какие изысканные игры она ведёт.

Зора явно была одержима мною не меньше, чем я ею. Быть может, даже сильнее. От одной этой мысли пальцы на ногах приятно покалывало.

Развалившись на слишком короткой для меня кровати и всё ещё чувствуя покалывание в упомянутых пальцах, я смотрел на крошечные трещины в бетонном потолке. Что угодно — что угодно! — было бы лучше этой тошнотворной тоски, на которую меня обрёк затянувшийся утренний урок Зоры. Обязательные занятия, призванные восполнить пробелы в образовании бедной крестьянки, стали проклятием моего жалкого существования.

Я медленно растекался желеобразным отчаянием. Если ей требовалось образование, давать его должен был я — и никто другой. От одной мысли, что солдаты смотрят на неё, разговаривают с ней, мне хотелось убивать.