Все вокруг сломано, или ничего не сломано, или сломано что-то одно. Я не могу понять, но черт побери, как же больно. Мои легкие ошеломлены, словно они позабыли, как работать. Дебра приземляется рядом со мной, но тут же начинает карабкаться на меня, усаживаясь верхом на мои бедра в такой позе, по которой я обязательно оформлю жалобу в отдел кадров.

Вот только я вполне могу не дожить до оформления бумаг. Она поднимает голову, ее шея хрустит, а бесконечная чернота ее глаз поглощает меня. Кажется, будто ее зрачки сожрали зеленые радужки и окружающие их белки. Ее язык высунут наружу, она варварски облизывает губы, а мне в лицо бьет горячее дыхание. Меня тошнит от зловонного, металлического смрада. Словно от крови.

— Хорошенькая, — хрипит она, и голос одновременно ее и не ее. Палец тянется к моему лицу, оглашая щеку и застревая в одном из кудрей, которые забились мне в рот. Она выдергивает его наружу. — Вкусная.

— Вообще-то нет, — выпаливаю я, но мой голос так сдавлен от страха и адреналина, что я не уверена, способна ли она меня услышать. — По сравнению с ее имбирным печеньем ты будешь ужасно разочарована.

Ее нога прижимает мою левую руку к телу, но правая свободна. Мои пальцы задевают что-то пластиковое: степлер, слетевший с моего стола.

— Голодная, — свирепеет она еще сильнее, широко открывая рот под немыслимым углом, словно собирается меня сожрать. Что за «Молчание ягнят»…

Она взвывает от боли, когда я со всего маху бью ее степлером по виску.

— Плохая! — верещит она, и порыв удушающей жары опаляет мне брови. — Мертвая!

Ее рот снова открывается, а рука с силой опускается на мое правое запястье, пресекая новую атаку. — Простите за письмо! — выкрикиваю я, хотя очевидно, что перед лицом не та Дебра, к которой я приставала час назад. И все же это единственное, о чем я могу думать — я, мое занудство и восклицательные знаки.

Внезапно ее вес исчезает. Я судорожно отползаю на локтях и заду, пятясь назад, пока не ударяюсь затылком о картотечный шкаф за моим столом. У меня отвисает челюсть.

Люк держит Дебру за пучок поседевших волос, оттягивая ее голову назад так, что изгиб ее морщинистого горла смотрит в потолок.

— Проваливай нахуй туда, откуда приползла, — рычит он, отшвыривая ее в проход между офисными кабинками. Она пролетает сквозь стеклянную стену его кабинета и шмякается, как мешок с картошкой, на брезентовый пентакль.

Я никогда не слышала, чтобы Люк ругался матом. Он всегда хладнокровен и собран. Но, как и в случае с Деброй, это совсем не тот Люк, которого я знаю. Мужчина передо мной, с бугрящимися мышцами под порванной белой рубашкой, с резко очерченным волевым подбородком и глазами, полыхающими яростью — этот Люк невероятно горяч и смертельно опасен.

— Соль! Бри!

И, судя по всему, он все-таки знает мое имя.

— На моем столе! Тащи сюда чертову соль!

Мир резко возвращается в фокус с горькой, жуткой ясностью. Люк переступает через разбитую стеклянную стену своего кабинета прежде успевающей броситься на нас Дебры. На полу там, где раньше была дверь, видна прерванная линия из белого порошка. Наверное, я рассыпала ее, когда заглядывала внутрь. За ней, на углу стола Люка, стоит внушительная банка соли.

Я бросаюсь в кабинет Люка, пытаясь увернуться от хаотично взмахивающих конечностей и Люка, и Дебры, которые борются на пентакле. Я хватаю соль.

— Прямо по линии! — командует Люк, кивком указывая на единственную сторону кабинета, не отгороженную стеной. Руки дрожат, соль сыплется из коробки, пока я провожу кривую линию параллельно той, что была у двери. Мои балетки хрустят по осколкам стекла и испорченным виниловым жалюзи.

Какой бы эффект ни производила соль, она заставляет Дебру — или то, что сидит в Дебре — рухнуть на колени. Это позволяет Люку отступить назад за пределы пентакля и возобновить чтение латинских заклинаний. Дебра пытается подняться, но слова Люка звучат все быстрее и громче. Они прижимают ее к полу, так что она садится на пятки.

— Это только начало! — вопит она, и этот звук режет мне слух. Я зажимаю уши руками, когда из ее открытого рта вырывается еще один рев. Теневая черная масса вытягивается из нее к потолку, где из ниоткуда появляется клубящееся облако тьмы. Оно напоминает мне мультяшные грозовые тучи, какие я видела в начальной школе во время тренировок на случай торнадо.

Как только черная масса касается краев темноты, ее затягивает внутрь, и она исчезает, словно фокус с уловкой и дымом. Чтение Люка обрывается, и облако рассеивается, оставляя Дебру безвольно рухнуть на пол.

Тишина окутывает нас, нарушаемая лишь нашим тяжелым дыханием. Люк опирается на край стола, совершенно вымотанный. Коробка с солью все еще в моей руке, в другой — по-прежнему степлер. Я перевожу взгляд с одного на другое, а когда снова поднимаю глаза на Люка, он смотрит на меня с абсолютно нечитаемым выражением лица.