— Ты же говорил, что твой брат — близнец не однояйцевый? — спрашиваю я, обходя Люка, чтобы подойти к портрету. Я останавливаюсь перед ним, глядя снизу вверх на знакомое лицо.

— Да, так и есть.

Голос Люка звучит подавленно. Я поворачиваюсь к нему лицом и тут же жалею об этом. Его маска словно исчезла. Его выражение лица выдает каждую унцию вины, пока он сглатывает, судорожно отыскивая слова — ложь, которой больше нет. Кажется, колодец иссяк.

— Я всё тебе расскажу, только не здесь, — наконец обещает он.

— Как забавно. — Я даже не смеюсь, когда последний кусочек пазла встает на свое место. — А я-то думала, мы уже рассказали друг другу всё. Ты показываешь мне свое, я тебе — свое, верно? Мы же обещали это вчера.

Я знаю, что уже почти полночь, что дьявол появится с минуты на минуту, создавая идеальную возможность ускользнуть. Но внезапно я перестаю понимать, от какого именно дьявола мне следует бежать — от того, что приближается, или от того, что стоит прямо передо мной.

Тридцать

Люк смотрит на меня, и я смотрю на Люка. На того, что из плоти и крови, а не на того, что на портрете.

Но на портрете — именно он. Розовый, стянутый шрам поперек горла картины точно совпадает с белым шрамом, который красуется у него сейчас, доказывая это. Но на этом сходства заканчиваются.

Потому что Люк на портрете — холодный. Его глаза черны, и в них нет ни следа тех теплых, карих радужек, к которым я так привыкла за последние пару дней. Корона на его голове сидит чуть набок, добавляя ему безразличный, безжалостный вид. Всё в нем кажется более четким: челюсть резче, взгляд суровее. Даже насмешливый изгиб губ намекает на напыщенную ухмылку, которую мне еще только предстоит увидеть.

Хотя нет — я ее видела. На фотографии его с братом, приколотой к абажуру. Я думала, что его улыбка была озорной, но теперь я понимаю ее истинную суть — дьявольскую. Это та же самая ухмылка, с которой он сегодня утром смотрел на меня снизу вверх, зажатый между моих бедер.

— Бри, нам нужно идти. Я обещаю, что расскажу тебе всю правду и ничего кроме правды, но мы должны уйти прямо сейчас.

Я знаю, что он прав. Это слышно по тому, как музыка стала быстрее, чем когда-либо. Огни тускнеют, а рев толпы поднимается до такой громкости, что слышать его становится почти невозможно. Он тянется ко мне, а я делаю шаг назад, сталкиваясь спинами с танцующими. Они чуть не сбивают меня с ног, но я ловлю равновесие и ухожу глубже в толпу, чтобы избежать новой попытки меня удержать.

— Это был ты, — говорю я, чувствуя жгучий нажим слез в глазах. Я указываю на проклятый портрет и, что еще точнее, на гигантскую надпись «РАЗЫСКИВАЕТСЯ», выведенную стекающими белыми буквами по его груди. — Ты — причина, по которой гончие преследовали нас с самого начала. Тебя не просто изгнали. Ты был их боссом.

Впервые в жизни я могу посочувствовать этим ублюдкам-псам. Потому что прямо сейчас мне хочется прикончить его точно так же.

— Прости, — цедит он сквозь зубы, и стыд делает его слова надломленными. Но настоящее ли это? Было ли хоть что-то между нами настоящим? Или просто фокусом дьявола? — Ты имеешь полное право беситься…

— Я не бешусь, — перебиваю я, понимая, что это чистая правда. Хотелось бы, чтобы это было не так. — Мне больно.

Это раскалывает его на части. Он снова тянется ко мне, но я двигаюсь дальше, ныряя в гущу веселящихся людей. Я знаю, что он прав — нельзя все бросать, когда мы так близки. Но внезапно я даже не уверена, существует ли вообще эта Завеса.

Платье больно впивается в бок, слишком тугое, оно душит меня точно так же, как подушка безопасности после взрыва прямо перед моим лицом. Я не могу дышать. Воздух. Мне нужен воздух. Если я просто выберусь наружу, подальше от музыки, танцев и от него, получу пару секунд на раздумья и соберусь с мыслями, я пойму, что делать. Мне просто нужен воздух.

Входные двери уже виднеются впереди, когда я резко останавливаюся. Им преграждает путь адский гончий с золотыми ушами. Словно почувствовав мой взгляд, он поворачивается и смотрит прямо на меня — девушку, застывшую посреди комнаты, полной ликующих, извивающихся тел. Его голова приподнимается, а грудная клетка расширяется. Он делает вдох. Принюхивается.

Злорадная ухмылка проглядывает из-под его маски, когда он начинает двигаться в мою сторону.

Я меняю курс, мчась к лестнице так быстро, как только позволяют мои дурацкие каблуки. Я потеряла Люка — к лучшему или к худшему, — и не узнаю ни единого человека, мимо которого проталкиваюсь в спешке. Представление наверху продолжается: женщины, кружащиеся в воздухе в тесных красных костюмах, выглядят как капли крови, медленно опускающиеся прямо на меня. Несомненно, паршивый знак дурного предзнаменования.

Я добираюсь до подножия лестницы в тот момент, когда глубокий гонг прорезает общий гул.

Не гонг — колокол.

Полночь.

А на мне все еще маска.