— Что за херню ты сейчас сказала? – мгновенно реагирует он. Снова придвигается, на этот раз пряча меня в клетке рук, которыми хватается за подоконник по обе стороны от моих бедер. Я подавляю вздох – и Даня прижимается лбом к моему лбу. Этот парень такой высокий, что для этого ему приходится немилосердно согнуть спину. – Конечно, ты поедешь, Колючка.

— Даня, нет. – Это «нет» - не только отказ от поездки. Это «нет» его смелости и напору, нахальности, наглости и безумию, потому что в любой момент на кафедру может кто-нибудь зайти, и вряд ли то, что мы сейчас делаем, похоже на обсуждение творчества Лермонтова.

— В чем дело? Просто скажи, Колючка. – Он вдруг жадно обхватывает губами трубочку из моего стаканчика, выразительно сглатывает. А я вместо того, чтобы отшить нахала еще раз, таращусь на упругий выразительный кадык, который почему-то до умопомрачения сильно хочется погладить пальцем. – Я, блин, не схожу с ума только потому, что считаю дни до поездки.

— Где ты будешь постоянно видеть преподшу, которую тебе неприятно видеть? – Надеюсь, горечь в моих словах так и останется для него секретом.

Даня трясет головой, «бодает» меня лбом, вынуждая поднять лицо.

Мы сталкиваемся носами, и запах мяты растекается по моим губам.

— Я просто…

Он не заканчивает, потому что за дверью слышен приближающийся стук каблуков, и мы воровато отодвигаемся друг от друга.

На кафедру заходит «филология» и сразу, будто прицельно, хватает взглядом сперва Даню, потом меня.

Мне хочется мотнуть головой, потому что нет ничего хорошего в том, что теперь я назвала Ленского по имени еще и в мыслях. И не Даниилом, а именно Даней. И вместо того, чтобы подумать о том, как бы избавиться от пристального внимания «филологии», я размышляю над тем, что не представляю его никаким Даниилом. Ну какой он Даниил? Он Даня: ершистый, упрямый, напористый нахал.

— Доброе утро, Варвара Юрьевна, - здоровается женщина. Еще раз оценивает Ленского взглядом, почему-то усмехаясь, когда он сует руки в карманы джинсов. – Ленский, ты-то чего в такую рань?

— Пробок не было, - без заминки отвечает он, прощается и быстро выходит.

— Доброе утро, Виктория Александровна, - здороваюсь я, стряхивая с плеча пальто.

Делать это одной рукой сложно, но я не хочу выпускать стаканчик из ладоней. «Филология» следит за каждым моим движением, как будто что-то подозревает. Да что она может подозревать? Нужно просто успокоиться и не видеть всюду заговоры.

— Слышала, вы собираетесь везти детей во Францию на зимние каникулы, - как бы невзначай говорит Виктория Александровна, и я вдруг понимаю, что фамилия Коршунова очень ей идет. Особенно если смотреть в профиль – сразу виден крупный немного крючковатый нос и неестественные, как для женщины, совершенно ровные брови. Словно она выщипала их под линейку. – Какая удача: без году неделю работаете, а уже – Париж.

Не тороплюсь с ответом: нехотя оставляю стаканчик на столе и развешиваю пальто на вешалке, придумывая, что бы такое ответить, чтобы у Коршуновой раз и навсегда пропало желание заводить со мной разговоры.

— В Париж я не поеду, - говорю спиной и почти чувствую, как меня обдает волной ее триумфального злорадства. Еще не знает, что к чему, но уже готова дуть в фанфары.

— Какая жалость. – Она даже не пытается скрыть радость, и когда резко поворачиваюсь, то нарочито широко улыбается. – И в чем же дело?

— Сейчас мне это не по карману, - честно говорю я. Не хочешь выглядеть посмешищем – никогда не ври. Мало ли где и при каких обстоятельствах всплывет правда, и как много людей станет свидетелями моего позора. – Но до весны обязательно что-то придумаю.

Хотя, что я там придумаю? Если уходить от Пети, то в тот же день нужно будет и с работы уволится, иначе он первым делом придет искать меня сюда. И одному богу известно, чем это в итоге закончится, но точно не раскаяниями и коленопреклоненным прощением.

Хорошо, что у меня есть повод усесться за стол, и какое-то время Коршунова видит только мою спину. Потому что, хоть я и работаю в академии всего ничего, мне нравится это место, и нравятся испытания моих знаний на прочность, которые я прохожу практически каждый день. Нравится, что высокая планка подталкивает развиваться и с каждым днем учиться чему-то новому.

Когда эпопея с побегом от Пети закончится, эта академия и моя должность будут единственной потерей, о которой я буду по-настоящему жалеть.

— Знаете, Варвара Юрьевна, я могу поехать вместо вас. Я вашу группу знаю по головам, - продолжает «филология», и мне стоит больших усилий не предложить ей подавиться своими знаниями. – Вы уже слышали, что моя Леночка с завтрашнего дня выходит на работу? Ей дали пока всего полставки русского языка, поэтому…

Я не собираюсь ничего слушать о ее дочери, поэтому громко начинаю кашлять, как будто подавилась. Не сразу, но до Коршуновой доходит, что я просто пытаюсь закрыть ей рот, и она, наконец, замолкает.

Глава семнадцатая: Даня

Глава семнадцатая: Даня