Да! Какая же она упоительно узкая внутри. Влажная. Сладенькая. Одуряюще желанная. Всё, нет больше сил терпеть эту пытку — подхватываю её под ягодицы. И больше не замечаю ни вспышки камер, ни скрип дерматина, ни судорогой сведённые мышцы. Я работаю как насос, что нагнетает давление где-то у меня в башке. И знаю, чего ещё мне так невыносимо не хватает для полного счастья. Задираю вверх её тоненький бюстгальтер, впиваюсь губами в один сосок, пальцами сжимаю другой.

Боже, как я её хочу. Меня сейчас порвёт. Кажется, я лопну, как перекачанная шина, если моя неугомонная сделает ещё пару таких движений, с оттяжкой, когда я выхожу из неё почти полностью, а потом погружаюсь до самого упора с хлопком. Не хочу её трогать там грязными руками. То как она стонет и выгибается, наращивая темп, и так доводит меня почти до исступления.

«Давай, моя маленькая! — сдерживаюсь я из последних сил. И при первой же её судороге, наконец, разряжаю обойму.

О, да! О, боги! Наверно, когда-то я всё же сделал что-то правильное в жизни, раз это заслужил. Может быть, в детстве перевёл старушку через дорогу. Или не зря кормил того бездомного кота.

«Да, моя девочка! Да!» — подхватываю я её за спину, радугой выгнувшуюся в экстазе. И эти разноцветные всполохи всех семи основных цветов калейдоскопом рябят у меня в глазах.

Она невероятна. Какой фиктивный брак? Какие договорённости? Я не отдам её никому! Ни за что! Никогда.

— А теперь скажи, — шепчу я, когда упав на моё плечо, она наконец выравнивает дыханье. — Было ли тебе со Стасиком хотя бы в половину так же хорошо?

Чувствую, как она напрягается. Нет, моя дорогая, легко нам не будет.

— А тебе с Наденькой? — поднимает она голову.

— Наденька похожа на дохлую лягушку по сравнению с тобой, — улыбаюсь я.

— А Гремлину нравится, — улыбается она в ответ. И встаёт как есть. И идёт к окну, хотя там, за ограждением, метрах в двадцати от нас, прессы явно добавилось.

— Гремлину?! — провожаю глазами её упругий зад, белеющий в слабом свете из фойе. Повторить что ли?

— Да. Павел Андреич так энергично пялил Наденьку прямо на столе в архиве и остался так доволен, что явно ради этого только и приезжал, — задёргивает она жалюзи к разочарованию собравшейся публики.

— Ты о чём? — никак не могу я взять в толк, но желание продолжать акробатические этюды как-то пропадает.

— О том, что трахаются они регулярно, — сокрушённо качает она головой и начинает надевать свои вещи.

Я тоже натягиваю штаны и растираю сведённые мышцы, пытаясь осмыслить сказанное.

— И как давно?

— Ревнуешь? — смеётся она и уже полностью одетая садится на диванчик, тыкая в телефон. А потом протягивает его мне, развернув экраном. — Держи. Очень увлекательное видео. Надо разместить на том же канале, где нас выложат эти журналюги.

У меня определённо очень выразительное лицо. Я прямо чувствую, как брезгливо морщусь, глядя на то, как корчится Гремлин. Фу! И мне гадко, что я совался в ту же дырку. Мне вообще гадко.

— Огонь? — повторяю я, и Вика смеётся.

Нет, она, зараза, ржёт, но я всё равно слышу Наденькины неожиданные откровения. Замуж, чтобы прибрать мой бизнес? Что?! Нет, в принципе ничего нового, но то, как она это говорит, меня обескураживает. И дальше от откровений Гремлина уже не кровавой пеленой, чистой алой кровью наливаются глаза. Кровью Гремлина, которой я заставлю его захлебнуться, если с головы моей девочки упадёт хоть один волосок.

— И давно ты это записала?

— Там дата стоит. На этой неделе.

— Ты же понимаешь, что я его теперь сотру в пыль и развею её по ветру так, чтобы не только мокрого, никакого места от него не останется? — возвращаю я ей телефон. — Перекинь мне это.

— Знаю, мой тигр, — обнимает она меня за шею. — Но в твоё благоразумие я верю ещё больше.

— Посмотри на меня. Я со спущенными штанами под вспышками фотокамер. О каком благоразумии ты говоришь?

— Санёк! — отрывает нас от разговора голос Ефремыча.

Он явно стоит за дверью, но входить не решается.

— Идём, — встаю я первый. Поднимаю за руку Вику, но она, шалунья, ещё умудряется сорвать быстрый, но такой вкусный поцелуй.

— Какие новости? — открываю рывком дверь, придерживая Вику одной рукой.

— Мы закончили, но завтра поговорим. Я устал как собака, — грязный, измученный, уставший Ефремыч разворачивается к выходу. Подозреваю, что выгляжу так же плачевно. — Давайте, молодёжь, пока!

Он усмехается. А я удивляюсь. Очередной раз за сегодня. Смерив меня ненавидящим взглядом, его под руку берёт Наденька.

«Ну-ну!» — только и остаётся мне, что покачать головой, провожая взглядом, как они выходят, как садятся к Демьянову в машину.

Говорят, старый конь борозды не испортит. Но той ненасытной борозде, похоже, всё нипочём.

— Ну что, домой? — подхватываю я мою девочку и тоже тяну к выходу.

— Домой! — улыбается она.

Наконец-то домой!

53. Виктория

Шёлковые простыни засыпаны пожухлыми лепестками роз. Свечи оплавлены больше, чем на половину, и стоят с потёками воска на круглых боках. В ведёрке с давно растаявшим льдом — тёплое шампанское.

Нас здесь ждали. Только много часов назад.