— Мне не нужны твои деньги, — повторяет она, переминаясь на месте. Он переполняющих эмоций ей не стоится спокойно. — Я не проститутка, чтобы платить мне за ночь. Засунь себе куда подальше свои товарно-денежные отношения, — гордо выплёвывает она слова мне в лицо. Только пугливо отскакивает, когда я делаю к ней шаг.

— Вика, — пытаюсь я остудить её ледяным тоном, но она его словно не замечает. Словно не ведает, что творит, ослеплённая своей горячностью. Не чувствует опасность. Не понимает, что терпение моё не безгранично.

— Может быть, ты и привык за всё платить. Привык откупаться от своих подстилок деньгами, — пятится она. Провоцирует, старается зацепить. — Привык решать все проблемы просто: заплатил и катись. Но это не ко мне. Я не продаюсь и не покупаюсь.

Кажется, я, наконец, догадываюсь, что это за деньги. И чем вызвал эту смертельную обиду. И несправедливые обвинения выбешивают меня в одну секунду.

— А за зарплату ты работаешь? — почти прижимаю я эту дикую белку к стене. Нет, не трогаю, даже не прикасаюсь. И вообще останавливаюсь довольно далеко. В одном прыжке. Но ей некуда больше отступать.

Только от запаха её разгорячённого тела, от жеста, которым она убирает прилипшую к губам прядь, от движения, с которым судорожно сглатывает, на какую-то секунду теряю контроль.

Ослеплён своими чувствами, как зверь, попавший в капкан. Оглушён, загнан, опрокинут неистовым желания ей обладать. Хочу заставить её бесноваться не в гневе, а в экстазе. Как там, в подсобке, где у меня реально сорвало крышу.

Но сейчас, снова загнанная в угол, это несносная девчонка умудряется схватить с полки кубок.

— Не подходи, Алекс, — замахивается она.

О, нет! Нет, нет, нет! Это же мой золотой кубок первенства страны по самбо. Кубок жалко, но неужели она и правда думает, что у неё есть хоть один шанс?

— Хорошо, хорошо, — покаянно поднимаю я руки. — Мне ясны причины твоего недовольства. Но это зарплата, Вика. Всего лишь зарплата. За все отработанные тобой дни.

— Я столько не зарабатываю, — поднимает она выше блестящую чашу и свой упрямый подбородок.

— Разве ты работала не за двоих? С учётом всех твоих сверхурочных, — слежу я за дрожащими руками, выжидаю момент, когда она ослабит хватку.

— Я не верю тебе, Берг. Ты просто выкручиваешься. Ты хотел плюнуть мне в лицо? Хотел показать, что ты — хозяин жизни, а я никто? Да, я никто, — срывается её голос. Становится глубже, ниже. От его вибраций у меня перехватывает дыхание. А её зеленющие, как луга весной, глаза уже наполняются слезами.

Чёрт, она же походу всю ночь проплакала. Неужели из-за этих дурацких денег? Припухшие покрасневшие веки. Ни грамма краски. И, пожалуй, ни грамма сомнения, что она огреет меня собственным кубком, если я попытаюсь приблизиться.

— Я и так это знаю, — поспешно стирает она выкатившуюся слезу. — Не нужно каждый раз напоминать мне о моей ничтожности, особенно после того, как тебе вдруг для разнообразия захотелось побыть человеком.

Что-то невыносимо ноет в груди от её искренних слёз. Стонет, скулит, тянется её утешить, развеять все эти глупые выдумки о моём бессердечии.

— Вика, услышь меня, — делаю я тщетную попытку.

Тяжёлый кубок взлетает выше, она перехватывает его двумя руками.

— Мне не нужно ничего тебе напоминать, — я тоже не сдаюсь. — Не нужно ничего доказывать. Я не присылал тебе этих денег. Да, распорядился. Даже приказал. Но это моя компания. И, извини, но ты работаешь на меня. Поэтому я плачу тебе зарплату. И ты заработала эти деньги... — кубок опасно качается, другого сигнала к действию и не жду.

Перехватываю трофей одной рукой. Разворачиваю Вику другой. Прижимаю к себе спиной, хочу успокоить, сковать смирительной рубашкой, остудить.

— Отпусти, дурак! — брыкается она, как норовистая лошадь. Ругается, как сапожник, вырывается и дёргается так, что я понимаю: одной рукой её вряд ли удержу.

— Успокойся, чёрт бы тебя побрал! — встряхиваю так, что из неё чуть дух не вылетает. Но она тут же изворачивается и со всей силы впивается в мою руку зубами.

— Ах, ты, — матерюсь я, глядя, как падает дорогая моему сердцу награда на пол. Рычу от боли и стискиваю эту психическую так, что она взвизгивает и, наконец, затихает.

— Всё, я сказал! Угомонись, — зло хриплю ей в ухо. И едва снова не теряю контроль, касаясь ей обнажённой кожи под задравшейся курткой. Она дёргается и замирает от моей скользящей по животу руки.

— Алекс, нет, — выдыхает она и выгибается.

— Черт бы тебя побрал, Вика, — отшвыриваю её, пока не рвануло чердак. Пока не разодрал на ней эту жалкую одежонку и не трахнул прямо здесь, у стены, — так невыносимо всё это время елозил по мне её аппетитный зад.