И до подбородка мне не доросла, а стоит и вымахивается. В глаза смотрит, будто это она меня убить готова. Если бы позволил, взобралась бы на руки и вцепилась. Долбаная кровососущая пиявка. Все из-за гребаного адреналина. С выбросом этого гормона всегда хочется секса, а рядом с Любомировой я его произвожу в немыслимых количествах, потому что… Она меня бесит!

– Не понимаешь, блядь?! К отцу ты ходила? Настучала? Слила меня с турнира, а теперь еще делаешь вид, что ни при чем?!

– Никого я не сливала! Ты просто идиот!

– А ты идиотка!

– И никому я не жаловалась! Ты идиот! Ты! – долбит мне в грудь пальцем.

Тут же перехватываю ее запястье. Резко дергаю в сторону. Почти не думаю о том, что причиняю боль. Почти.

Наклоняясь, приближаю к ее порозовевшему лицу свою пылающую рожу.

– Уверен, что ты и без меня хрен чего стоишь!

Хотел бы я сказать, что не ощущаю ее запаха и тепла ее дыхания. Только это, мать вашу, будет неправдой. Раньше в моменты злости не обратил бы на такое внимания. А сейчас впитываю и поглощаю. Мельчайшие детали и черточки замечаю. Каждый миллиметр. И взгляд этот – черный и огненный. Из-за него у меня все системы контроля трещат. Я сам по швам расхожусь.

– Да пошел ты! Пошел ты на этот хрен!

– Ты с кем, блядь, разговариваешь? А? – кладу ладонь Любомировой на шею и припечатываю ее к ближайшей стене. – Базар фильтруй, а то я тебя… – взгляд падает на ее губы, и все здравые мысли пропадают. Знаю ведь, что нельзя ее касаться. Помню, что ядовитая она. Заразная. Зудящая. Проблемная. И все равно снова думаю о том, чтобы ворваться в ее рот. В голове гудит и забивает все точки восприятия бешеной дезориентирующей пульсацией. Взять или не взять? Я не просто делаю выбор, я сражаюсь с собой. – Если бы не Чара, удавил бы, – выдаю совсем не то, о чем думаю.

Зажмуриваюсь и отступаю. Не дышу, пока не оказываюсь за дверью спальни.

19

Невыносимо смотреть на нее.

© Кирилл Бойко

Третий час ночи, а я все еще сижу за письменным столом. Не хочу ее рисовать, но как только берусь за карандаш, мозг отключается. Рисую, и облегчение какое-то размазывает. Изображаю ее такой, какой хотел бы видеть в реале – няшную и с торчащими сосками. Чтобы в рот мне заглядывала и соглашалась со всем, что скажу. Выполняла любое указание и каждое испорченное желание.

Зачем я это делаю? Почему не могу остановиться?

Я не знаю.

Добиваясь максимального сходства, с маниакальной тщательностью каждую черточку вывожу. Уделяю особое внимание деталям, которые раньше попросту не замечал. Старательно вырисовываю разрез ее глаз, изгиб бровей, идеальную форму губ.

Зачем?

Я не знаю.

Часто и отрывисто дышу над тем, что получается. А затем яростно сминаю и разрываю чертов листок. Безжалостно уничтожаю работу, на которую потратил не меньше трех часов.

Остаток ночи не сплю, а в каком-то бреду провожу. В определенный момент даже кажется, что вижу Любомирову в своей комнате. Меня, конечно, больными фантазиями не раскатаешь. Но... Честно? Задрала эта хрень.

– Ты свихнулся? – психует Чара на следующий день, когда делюсь с ним планами относительно Франкенштейна. – Он всего лишь ебнутый препод. К тому же дряхлый старик. Я в этом участвовать не собираюсь. И тебе не позволю.

– Не позволишь? – сходу бешусь я. – А не много ли ты на себя берешь? Я за себя сам решаю! А ты, если зассал, так и скажи. Нашелся, бля, праведник!

– Не праведник, но это, мать твою, уже перебор, – свирепо выдвигает Чарушин. – И ты сам это понимаешь. С тех пор, как появилась Любомирова, будто с катушек слетел!

– При чем здесь она? А? При чем здесь она? – взрываюсь я.

Забывая о том, где нахожусь, серьезно повышаю голос. Не видя берегов, опрокидываю несколько свободных столов, прежде чем, наплевав на возмущения препода, вылетаю из аудитории.

Однако и на этом конфликт между нами с Чарушиным не заканчивается. Каждый день он, будто спецом, то и дело выводит меня на эмоции.

– Кстати, если тебе интересно, мы с Любомировой в течение недели вели переписку в инсте…

– Мне неинтересно, – грубо отсекаю, в надежде, что он вовремя заткнется.

– Лады, – равнодушно соглашается и действительно затыкается.

Только меня самого уже несет. Несколько долгих минут делаю вид, что слушаю лектора. Но в башке уже бурлит.

Почему она на него не обижена? Он ведь тоже не единожды был активным участником, когда мы ее или этих беспонтовых баранов пристегивали! Неужели простила? Это вообще возможно?

В груди образуется тугой и жгучий ком нервов. Разгорается, расползается по всему периметру, толкается в горло, перекрывает дыхание, обжигает слизистую...

– Хочешь сказать, эта идиотка после всего, что мы ей сделали, спокойно с тобой общается? – как можно презрительнее выдыхаю я по итогу.

Сам себе противоречу… Похер.

Напряженно смотрю на Чару и жду ответа.

– Я извинился, – ухмыляется он.

И замолкает.

Я сглатываю и цепенею, в последних попытках удержать внутри рванувшие наружу эмоции. Не хочу ничего говорить. Не собираюсь рушить дружбу, которой сильнее всего дорожу.

Вдыхаю. Выдыхаю.

Вдыхаю. Выдыхаю.