Внутри меня такая волна ярости хуярит, ничего не соображаю, когда хватаю друга за барки и как клещ вцепляюсь пятерней ему в глотку. Вцепляюсь и замираю. Не то чтобы резко остываю. Колотит по-прежнему, но проблеск ясности в сознании тормозит действия. И сказать ничего не могу. Выпадаю из реальности, как долбанутый шизик с внезапными переключениями между личностями.

– Какого хера? – хрипит Жора. – Ты чего, бля?

– Ничего, – выплевываю и с силой его отталкиваю.

Остаток пути преодолеваем в тишине. Меня она почему-то больше напрягает, чем вся предыдущая трепня. Ничего удивительного, что в кабинет декана я вваливаюсь бешеный и наглый.

– То, что вы сделали в субботу, за всякие рамки выходит, – впаривает наша краснолицая деканша Ольшанская и, зло сверкнув левым прямо смотрящим глазом, нервно тычет какие-то кнопки на пульте. – Бедная девочка…

Фильфиневичу респект и уважуха – четко взял Центуриона крупным кадром. Едва вижу ее на большом экране, что-то внутри дергается и сливается.

Быстро отвожу взгляд. Сглатывая, не к месту вспоминаю все эмоции, что испытал в тот момент. Какая-то бесовская хрень, но поступок Любомировой, то, как именно она это провернула, заставил меня не просто оторопеть. Намешало за грудь столько всего, что страшно было разбирать и идентифицировать.

– Я… с тобой… никуда… не поеду… – слышу то, что и так помню.

Мне не нужно смотреть на экран, чтобы увидеть, как она стоит под дождем и трясется. Без моего на то влияния, то и дело из глубин памяти ее дрожащие губы лезут.

«Я… с тобой… никуда… не поеду…»

А потом глухую тишину кабинета заполняет тонкий, дрожащий и вместе с тем сильный голос, и у меня перехватывает дыхание. Едва справившись с этой ебучей фигней, сдавленно ржу, когда Тоха вытягивается и с издевкой припечатывает на грудь ладонь. Но в действительности мне ни хрена не смешно.

– Шатохин! – истерично орет деканша, но даже у нее не получается перекрыть назойливый бархатный колокольчик под кодовым земным прозвищем Центурион. Чертов ангел… – Прекрати это позерство!

– А я не могу! Нас ведь с детства учили: под гимн встаем, руку на сердце, и подпевать. Скажите спасибо, что я не пою. Иначе у вас точно случился бы эпилептический припадок.

– Просто прекрати!!!

– Это безусловный рефлекс. Слышали о таком? – уперто долбит этот клоун. – Пока она будет петь, я буду так стоять.

– Ну ты… – зло фыркает Ольшанская и, наконец, останавливает воспроизведение. Шлепнув по столу ладонями, поднимается, прежде чем объявить: – Мы с коллегами посовещались, и я приняла решение отстранить вашу пятерку от тренировок по баскетболу и… – внушительная пауза, во время которой у самой же деканши блудливый глаз дергается. – Бойко, Чарушин, Фильфиневич, Георгиев, Шатохин, – с очевидной неприязнью выговаривает наши фамилии. – Ваши заявки сняты с киберспортивного турнира!

Едва ее адский голос глохнет, в кабинете начинается откровенный кипиш.

– Что, блядь? Да кто вы, мать вашу, такие? – ору я.

Тоха закрывает лицо и дико горланит в ладони. Филя эксцентрично смахивает какие-то папки. Жора стучит по столу кулаками. Только Чара никаких действий не предпринимает.

– Сейчас же уймитесь! – имеет наглость повысить голос прыщ, который называет себя нашим куратором. – Мы слишком многое вам спускали! И все здесь понимают, что тому служило причиной. Но теперь… – тянет резину, пока я, с трудом контролируя дыхание, свирепо таращусь на него. – Я разговаривал с Ренатом Ильдаровичом. Он одобрил наши действия. Так что, ребята, не усугубляйте. Мне бы не хотелось отстранять вас еще и от занятий.

– Кто ты такой, чтобы брать на себя такие решения, а? – надвигаюсь на старика.

Чара, как обычно, хватает меня за плечи и оттаскивает в сторону.

– Спокуха, брат. Потом решим. Не сейчас.

А мне и его охота размазать. Все заебало! А если учесть реакцию отца… Кому-то точно недолго по земле ходить! Сцепляя зубы, яростно циркулирую воздух. Указывая пальцем на Франкенштейна, даю понять, что с ним еще не закончил, и, отпихивая всех, покидаю гребаный кабинет.

Как я могу ее не трогать, если меня на куски рвет? Даже время, что уходит на дорогу, не способно меня утихомирить. Грохочу входными дверями, взлетаю по лестнице и врываюсь в комнату к чертовой пищалке.

– Это ты придумала, а? – ору и стремительно приближаюсь к ее кровати. – Отвечай! Решила, таким путем тебе и твоим баранам что-то светит?

– Я не понимаю, чего ты разъяряешься… – шипит Центурион, выползая из-под одеяла и приземляясь аккурат передо мной.

А я сходу теряюсь от желания запихнуть ее обратно. Обратно вместе с собой.

Какого хрена она на меня так действует? Почему она?

Мелкая, противная, заносчивая, вездесущая, скучная заучка!