Конечно же, после этих слов меня снова бросает в жар. Я задыхаюсь. Новый вдох попросту не способна сделать. Кирилл это улавливает. И продолжает в своей обыкновенной, иронично-придурковатой манере:

– Дыши, Вареник. Еще один обморок нам ни к чему.

– Я тебя ненавижу, – повторяю единственное, на что у меня хватает сил.

– Это хорошо, – заключает братец и вдруг отпускает меня.

Отпускает, чтобы водрузить мне на голову шлем с поперечным перьевым гребнем. Это я уже вижу в его глазах. Он смотрит на меня… Не понимаю, за что он меня так ненавидит? Не понимаю, зачем смотреть так долго и так пристально на того, кого ты на дух не выносишь?

Поджимая дрожащие губы, решительно отражаю этот взгляд. Стискиваю кулаки, пока ногти не врезаются в кожу. Громко и бурно дышу. Но шлем этот сбросить не пытаюсь. В голове, будто вспышка, мелькает догадка.

– Значит… Ты преодолел почти девяносто километров, чтобы по-быстрому сделать мне гадость?

Очередной грохот грома принимаю отстраненно. Вздрагиваю, ощущая первые тяжелые капли. Они быстро просачиваются сквозь фланелевую пижаму и жалят мое тело холодом. Только голова и защищена – спасибо братцу! Трясусь, но не отвожу от него взгляда.

Он тоже продолжает смотреть на меня.

– Я знаю, зачем ты это делаешь.

Едва я оставляю это заявление, Бойко как будто теряется. Несколько секунд, но не заметить невозможно. Что-то мелькает в его расширяющихся зрачках… Какое-то чувство, распознать которое у меня не получается. Кирилл сглатывает и, приоткрывая губы, вдыхает, словно та же функция через нос ему недоступна. Или он о ней забывает.

– Говоришь, хорошо, что я тебя ненавижу? Хочешь, чтобы ненавидела еще больше, да? – выдвигаю свою теорию, испытывая большую уверенность, чем во время доклада на последнем семинаре по философии. – Ради этого стараешься? Так я тебе помогу.

Стоит мне это произнести, дождь, будто утратив робость, обрушивается на нас стеной.

– Хватит болтать, – выпаливает, глотая потоки воды и отплевываясь. – Варя бла-бла-бла, блядь… Хватит!

– Я очень сильно тебя ненавижу! Очень-очень сильно! – кричу, так же захлебываясь дождем. – С сегодняшнего дня разрешаю и тебе… Разрешаю себя ненавидеть! Не буду больше… – паузу делаю только потому, что разразившаяся буря не позволяет говорить на одном дыхании. Мало того, что без конца осадки в рот летят, так еще зубы от холода стучат. – Не буду больше пытаться с тобой подружиться!

– Отлично!

Довольным он не выглядит. Напротив, рявкает яростнее обычного. И губы кривит, словно ему на меня даже смотреть противно.

Козлина!

– Я готова, – решительно выпаливаю, поворачиваясь к Фильфиневичу. Этот придурок, к слову, уже стоит под зонтом. Вот из всей пятерки только он мог на выходе из дома прихватить этот пафосный в его случае аксессуар. Чертов пижон! – Что мне говорить? – смотрю уже не на него, а прямо в камеру.

Вопрос и моя готовность исполнять их требования явно приводят зарвавшихся мажоров в шок. Рассчитывали, что я буду плакать и умолять меня отпустить? Черта с два!

– Давай… Давай что-нибудь прикольное, – молотит Фильфиневич, старательно регулируя какие-то настройки съемки. – Стань перед своей ордой и зачитай какую-то центурионовскую фишку!

– Может, харэ? – вмешивается неожиданно Чарушин.

Обращаю на него взгляд и подавляю в себе рвущееся желание заплакать. Как ребенок, вдыхаю и замираю. Губы жую, так боюсь сорваться.

– Дождь хреначит, как из ведра, – перекрикивая бурю, сообщает Артем Кириллу, словно тот сам не видит и не чувствует. Только он может все это остановить. – Они все заболеют. Пошутили, и хватит!

– Нет, не хватит, – жестко и как-то оглушающе мрачно высекает братец. – Пусть исполняет, раз такая борзая, – переводит взгляд на меня. И дожимает со всей жестокостью: – Давай, Центурион. Сама вызвалась. Не умеешь уступать, – еще и предъявы мне какие-то кидает. Словно я сама это придумала… Будто рассчитывал, что я его упрашивать стану... Глядя на меня сейчас, хмурится, пока между бровей не образуются борозды. Стискивая челюсти, кривит губы. – Заводи хоровод, и поедем домой.

– Я… с тобой… никуда… не поеду… – выдыхаю медленно с внушительными паузами. Сглатываю и прочищаю горло. Смотрю на коленопреклонённых и насквозь промокших ребят. Что-то внутри себя ломаю, но приоткрываю губы и затягиваю единственное, что сейчас приходит в голову – национальный гимн.

Ни на что не рассчитываю, просто хочу как можно скорее остановить это показательное измывательство. Но мои ребята один за другим поднимают головы и принимаются подпевать, пока на поляне, которую, кажется, природа сегодня решила вместе с крепостью смыть в бушующий за обрывом лиман, не образуется громкий, четкий и дружный хор голосов.

17

Я, блядь, за тобой гоняться не собираюсь!

© Кирилл Бойко