Голос отца в воспаленном мозгу – самое стойкое, что есть во мне сейчас. Остальное – разболтано к херам. Только оболочка и держит в куче.

«Мужчины так себя не ведут…»

Жил ведь по принципам двадцатку из своего личного века. А дальше что? А дальше ни хуя непонятно. Есть шанс просрать все и бесследно слиться еще до экватора.

Да, блядь, уже сейчас рисуется точка. И я ни хрена не способен на пролонгацию. Слишком поебать.

Расшатан. Каждый нерв звенит. Каждый, мать вашу, миллиметр плоти. Уперся в вопрос: какой смысл раскачивать мышцу, если вся эта объемная экипа[1], что так охотно нарастает, ни хуя не имеет силы? А? На хрена все это, если меня трясет, как припадочного?

Кровь сочится по кистям. Надо бы остановиться и обработать, но я продолжаю давить на газ. Сердце ухает на пределе возможностей. Но и на него мне сейчас похрен. Расфигачила ведь… Если и затянется, приживется ли? После всего сказанного?

«Мужчины так себя не ведут…»

Серьезно? В чем толк быть достойным? А? В чем толк, блядь?

Все мои поступки сугубо по любви, вашу мать. А она бросает «опоил». Слышу, и крыть неохота. Потому что сам факт, что допускает такие мысли, вытесняет все. Разрывая землю, растягивает многокилометровую пропасть. Сотка на сотку. И шансов перекрыть – один на ту же сотню.

Разбитая рожа Задорожного и ошарашенные лица Богдановых перед глазами висят. Сам от себя в ахуе. Но не жалею. Не жалею, блядь. Мог бы вернуться и добавить. Только другая цель сейчас.

Бросаю тачку на подъездной дорожке. Ждать, пока охрана раздуплится и откроет ворота, не хватает терпения. Щемлюсь через калитку и сразу в дом.

– Ну, чёт там крутил ее и никак… Потекла, бля, чуть не утопила, и не дает… Целка типа невъебенная, ага… – Тохин ржач с порога улавливаю. Игнорируя тошнотворную волну ярости, скриплю зубами и иду дальше. – Отбой тогда, киса, говорю… Елозиться вхолостую и надрачивать друг дружке – не мой уровень.

Оборачиваются оба, когда я вхожу – и Шатохин, и Фильфиневич. Но только Тоха понимает, с какой целью я сегодня заявился. Сглатывает и предусмотрительно скидывает дымящую сигарету в пепельницу. Выпрямляется и позволяет пробить по чайнику беспрепятственно.

Двумя секундами спустя склоняюсь над ним, сгребаю пальцами футболку и дергаю на себя.

– Э, мужики, вы чего, бля? – расплывается в непонятках Филя.

– Что ты ей намешал? – рявкаю Шатохину прямо в рожу, когда сталкиваемся лбами.

Ноздрями свежий запах крови тяну. Не трогает сейчас. Не догоняет.

– Сука, Чар… Брат, я пожалел почти моментально, отвечаю, – выдыхает дергано. Я его эмоции анализировать не берусь. Ничего не поменяет. Если и кается, пофиг уже. Поздно. – Хрен знает, что меня размыло… Какое-то говно подошло, не успел толкнуть обратно. Хотел выкатить правду сразу же. Потом, смотрю, Богданова нормально. Ну, я и заглох. Не хотел накалять.

– Что ты ей намешал?! – тупо повторяю вопрос, игнорируя весь этот бессмысленный текст. – Маркер выявил какую-то запрещенную шнягу!

Шатохин делает резкий вдох. Вокруг моей пылающей репы аж воздух отсасывает.

– Ты че гонишь?! За кого меня принимаешь? – сыпанувшись, сердито отталкивает и резво подскакивает. Вместе выпрямляемся. – Я ливанул грамм сто водки, – шмыгая шнобаком, небрежно размазывает льющуюся из него юшку. – Только сотку. Все.

Филя присвистывает. И молча двигает на выход.

– Все? – выпаливаю с облегчением и злостью одновременно. То, что говорит правду – верю. Отсюда и облегчение. Трясло ведь от того, что Лиза действительно могла быть совсем не в себе. Злюсь, потому что этот расхлябанный гондон сотню водки считает едва ли не нормой. – Ты же, сука, в курсе, что она никогда прежде не пила алкоголку! Я тебя просил без этой хуйни. Я тебя предупреждал. Я тебе, еблан ты конченый, доверял! А если бы ей плохо стало?! Ты дебил? Ты дебил?!

– Мне жаль, – выталкивает так же агрессивно, как и я. – Прогорел. Херню сделал. Знаю. Соррян.

– Соррян? – ору, не в силах успокоиться. – Иди на хуй со своими извинениями!

– Чар… – прилетает раскачанно и тихо уже в спину.

Догоняет, что слушать больше не намерен. Потому продолжения и не следует. Никаких, блядь, айл би бэк.

К Лизе тоже не суюсь. Не могу. Не после того, что она сказала. Заворачивает так крепко, что отпустить ситуацию никак не получается. А раньше еще думал, что отходчивый… В этот раз долго шманает. Херово настолько, что, кажется, душу по кускам выпиливает. Однако остановить эту карательную канитель самостоятельно не могу, как ни кидает.