Я бесцельно бродила по комнате. Хотелось увидеть сестру, но доехать до нее я не могла: машины у меня не было, а одной садиться в такси даже не обсуждалось.

В ванной меня снова неудержимо тянуло к чертову вишневому сиропу от кашля.

Я обнаружила себя стоящей перед зеркалом, и при одной мысли о нем во рту уже собиралась слюна.

Дело было плохо. Я прекрасно это понимала, но желание от этого ничуть не слабело. Можно просто сделать несколько больших глотков, лечь и проспать несколько часов. Так день пройдет быстрее.

Не успев себя остановить, я потянулась к шкафчику. Открыла дверцу и замерла.

Половина содержимого исчезла. Не было сиропа от кашля и других лекарств от простуды. Пропал лак для волос, который мама предусмотрительно купила на тот случай, если я каким-то чудом вдруг заинтересуюсь своей прической. Даже ополаскиватель для рта исчез.

Я закрыла дверцу, лихорадочно соображая.

Кто мог все это убрать? Я вышла из комнаты и спустилась на кухню. Перерыла шкафчики — ничего. Потом отправилась в прачечную и взяла аптечку, которую видела на столешнице. Открыла ее. Обезболивающих не было. Остались только антисептические мази и пластыри.

Следующим я проверила шикарный кабинет Джона. Уж в таком месте наверняка должен быть приличный запас алкоголя.

Ничего. Ноль.

Потом я полезла в ящик с лекарствами в кухонной кладовой. И там убрали все, что могло мне пригодиться. Ни лекарств от простуды, ни обезболивающих.

Какого черта?

В этот момент в кармане завибрировал телефон. Незнакомый номер.

Не трать время на поиски таблеток. С этим покончено, дикарка. Веди себя хорошо, пока я не вернусь.

От неожиданности я чуть не выронила телефон. Как он узнал, что я ищу, если его даже не было дома? Я подняла глаза к углу комнаты — и увидела их. Вот они, прямо передо мной. Маленькие, незаметные камеры наблюдения. Я сердито уставилась на одну из них, представляя, как Броуди сидит там и ухмыляется. Камеры внутри дома? Богатые люди, блядь, такие странные.

Подавив раздраженный крик, я развернулась и пошла обратно к себе. Он и в моей комнате рылся? Я сразу осмотрела потолок в поисках камеры. К счастью, ее не было. Может, камеры стояли только в общих помещениях?

Я открыла несколько ящиков, сама толком не понимая, что надеялась найти. Остановилась, мысленно вспомнила, что именно туда складывала, а потом принялась проверять все остальное. Некоторых вещей не хватало. Я распахнула гардероб и чуть не упала в обморок. Там висела только «элегантная одежда», которую недавно купила мама. Ни рваных джинсов, ни футболок, ни одежды, которую я носила под ними. Ни кожаных курток. Ничего моего. Ничего из того, что я теперь постоянно носила. Не осталось ни одной вещи, всем своим видом предупреждавшей мужчин держаться подальше.

Я подошла к прикроватной тумбочке и, чувствуя, как нарастает тревога, выдвинула ящик. Пузырьки с лекарствами, которые мне выписали, исчезли. А их у меня была целая коллекция. Таблетки от депрессии, от тревоги, чтобы успокоиться, чтобы уснуть. Все пропало. Там же лежал запас косяков, которые помогали мне отгородиться от мира и заснуть. Совсем немного каждый вечер. Их тоже не было. Следом я проверила таблетки, которые насобирала на вечеринках за последний год. Я обещала себе никогда ничего не принимать, если уже выпила, хотя той ночью нарушила собственное правило. Обычно я просто хранила все, что мне давали. Мне было важно знать, что при необходимости я всегда смогу отключиться от всего. Теперь исчезло и это.

Я потянулась к маленькому шелковому мешочку, который хранила в глубине ящика.

Его не было.

Он забрал даже мой вибратор.

Я опустилась на пол возле кровати. Ужас и стыд смешались с яростью. Несмотря на то, что со мной произошло, мое тело по-прежнему могло возбуждаться и требовало разрядки. Я ничего не могла с этим сделать. За бесчисленные сеансы терапии я научилась хотя бы пытаться не винить свое тело за естественную физиологическую реакцию, но, если честно, мне все равно было стыдно. В конце концов, оставался только один выход — справляться самой. Это всего лишь физиология. Я давала телу то, что ему требовалось, и для этого мне не нужно было приближаться к мужчине.

А теперь у Броуди была моя скромная маленькая игрушка, единственная, на которую мне хватило денег в Калифорнии. Почему-то от этого казалось, будто он вторгся в мое личное пространство. Я чувствовала себя уязвимой. Меня снова бросило в жар, а внутри все кипело от раздражения.

Я медленно поднялась. Если этот засранец решил, что сможет помыкать мной, без боя я ему не сдамся. С этой мыслью я решительно прошла через ванную и попробовала дверь с его стороны. Она легко открылась.

Либо он был слишком доверчив, либо действительно считал, что мне нечем ему ответить. Его самоуверенность бесила.