— Я чувствую твой запах, — говорит он скучающим тоном, снова затягиваясь сигаретой. — Видишь ли, когда твоя работа, дело всей твоей жизни - выслеживание и охота, твои чувства немного обостряются. А когда одно чувство пропадает, например зрение. — Он снова чиркнул зажигалкой и обошел дерево, чтобы встретиться со мной взглядом - только маленькое пламя дает нам хоть какой-то источник света. Я прижимаюсь к дереву и заставляю себя не закричать. — Ну, ты знаешь, как работают чувства. А теперь объясни, почему ты побежала в лес, одна, в темноте? Милый ангел, ты даже не представляешь, какие хищники здесь водятся. Конечно, я могу защитить тебя от большинства, но что, если появится что-то, с чем я не смогу бороться? Или оно доберется до тебя раньше, чем я? Это уничтожит меня, если я буду смотреть, как ты страдаешь.

— Ты чертов психопат! — кричу я, мой голос срывается. — ТЫ пытаешься причинить мне боль!

— Нет... — Его голос резкий, как предупреждение, прежде чем он издал раздраженную усмешку. — Нет, я спасаю тебя. Я освобождаю тебя. Конечно, свобода не обходится без боли и жертв. Но то, что ты получаешь в конце, — это спасение.

— Боже мой, да ты спятил! Хватит уже этого библейского дерьма! Я не ангел, а ты не дьявол. Ты - чертовски больной, извращенный человек, которому нужна помощь, а я - идиотка, которая угостила незнакомца. Здесь нет никакого богоугодного дела.

— Богоугодное дело? — повторяет он со смехом, затушив сигарету. — Благое дело, благое дело. Скажи мне, Пип, ты веришь в христианскую ублюдочную версию Бога? — Он качает головой в одну сторону, светящаяся вишня на кончике сигареты едва освещает его лицо.

— Наверное? — нервно отвечаю я. Неужели это все? Он собирается убить меня?

— Ну да, потому что, конечно же, ты ходишь в церковь три раза в год, как и все молодые девушки, верно? Думаю, этого достаточно, но, конечно, ты так же планируешь выйти замуж в церкви, так что все в порядке. Окунаешь своих двадцатипятилетних детей в святую воду, пока какой-то старый хрен, которому только что отсосал алтарник, поднимает руку к небу и говорит тебе, что твои дети теперь желанные гости в Царстве Небесном. Тем временем те, кто проповедует "дело Божье", убивают, воруют, насилуют. Твои дети голодают, в то время как его паства сидит в полной безопасности, потому что они отдают свои тридцать процентов, чтобы иметь свое место в облаках, верно?

— Я... я... Белиал, я не понимаю! Зачем ты мне это говоришь? Какое отношение это имеет к тому, что ты меня похитил? Я с детства не ходила в церковь!

— Ты сказала, что веришь в Бога, считай, что это его план.

Моя нижняя губа дрожит, когда я понимаю, что он снова собирается накачать меня наркотиками. Он собирается накачать меня наркотиками, бросить обратно в багажник и... Я не могу. Я не могу сделать это снова.

— Пожалуйста, — слабо умоляю я. — Белиал, я не знаю, что с тобой случилось, может, я что-то сделала, чтобы вызвать это, но мне жаль...прости.

— Прости? — громко кричит он, как будто это слово ударило его по лицу. — Прости? Прости? — прохрипел он, качая головой. Он издал сухой смешок. — Она сожалеет, — бормочет он себе под нос. — Ей жаль. Это совершенное создание сожалеет обо мне.

— Белиал? Я не понимаю, что происходит.

— Милый ангел, Бога нет, и ты не входишь в его планы. —мрачно заявляет он, роняя сигарету и наступая на нее. — Нам с тобой не суждено пересечься, но... может, и суждено.

Темный силуэт качнул головой в одну сторону:

— Может быть, я должен был найти тебя, помочь тебе. Ты одинока, бездомна, без гроша в кармане. Может быть, твоя душа взывала к моей, умоляя помочь тебе. Как будто ты нуждаешься во мне. Как будто я должен спасти тебя. — Его пальцы рассеянно перебирают мои волосы, пока он говорит. — И я могу поклясться тебе прямо сейчас, детка, я могу быть твоим проклятием, но я также стану твоим спасением, если ты позволишь.

— Ты меня не знаешь, — выдавливаю я из себя, мое тело дрожит от... страха? Ярости? Волнение? Что я чувствую? — Ты ничего обо мне не знаешь. У тебя нет причин держать меня у себя.

— Я знаю о тебе все, что мне нужно знать. — Он усмехается, прижимая меня к дереву. — Например. — Он глубоко вдыхает. — Твоя маленькая киска сжата так крепко, что я не смог бы просунуть туда палец, даже если бы попытался, и все потому, что ты пытаешься удержать эти сладкие соки внутри.

Я вздрагиваю, стыд и смущение захлестывают меня от его темного шепота. Его смех - низкий и знающий, когда его рука обхватывает мою челюсть, и он проводит носом по моему горлу, вдыхая, прежде чем выпустить дрожащий выдох.

— Я же говорил тебе, я чувствую твой запах, — поет он, касаясь моей раскрасневшейся кожи. — Думаешь, я не видел возбуждения в твоих глазах, когда ты была связана? Я знаю, что ты не лгала, когда я спросил тебя, возбуждает ли тебя наблюдение за мной. Но это нечто большее, не так ли? Неужели моему маленькому ангелу нравится мысль о том, что убийца ее возбуждает?

— Нет, — выплевываю я ему в лицо. Он отшатывается назад, хихикая, и грубо хватает меня за челюсть, от его хватки остаются синяки. Заставив меня открыть рот, он плюет мне в рот, а затем накрывает его ладонью.

— Глотай, — хрипит он, а его вторая рука лежит на моем горле, чтобы почувствовать меня. Я глотаю, и он грубо отпускает меня. — Если тебе нужно помочиться, я советую тебе это сделать, потому что этот маленький трюк добавил нам серьезное время в пути.

— Как я должна писать? Я не могу спустить штаны... Стоп! — кричу я, чувствуя его руку на своем бедре.

— Я пытаюсь помочь тебе, успокойся.