Она призвала силу земли. Угасающий огонь разгорелся, пламя стало зловеще зеленым, и внезапный ветер завыл над лесистыми холмами и застучал в окна. Старое лицо Ольвы изменилось, годы сошли с него, и она снова стала молодой, моложе Джона, ее лицо сделалось таким, каким оно было давным-давно, когда Девятеро пришли к двери ее отца посреди ночи.

«Не смерть Скеррис разрушила заклинание, Джон. Заклинание продолжало действовать после того, как Пердия убила ее. Ты привел Альфа и меч в Башню Плача, а потом спустился один. Скажи мне — что на самом деле произошло?»

Джон не мог смотреть ей в глаза. Он отвернулся и уставился в потолок.

«Я не знаю. Они закрыли дверь».

«Ну что ж», — произнесла она.

Когда он оглянулся, Ольвы уже не было, и Джон остался один. Почти.

Джон устало поднялся. Убрал кружки, расставил стулья по местам. Разворошил камин, выгребая последние угли.

Затем посмотрел на потолок.

«Ты расскажешь мне эту историю сейчас?»

Ответа из укрытия под стропилами гостиницы не последовало.

ГЛАВА 50

По крайней мере, пока. Не хозяину гостиницы.

Но здесь, в темноте, перед аудиторией призраков и теней... вам я расскажу историю о своем владетеле.

Я десятилетиями скрывался здесь, над общим залом. Должен признать, это было несколько менее эпично, чем то время, которое я провел, погруженный в мертвое древо жизни Эрлкинга, но более занимательно. Если и есть что-то, что отличает вас, людей, от зверей — а я уверяю вас, я исследовал внутренности многих существ и не нашел никаких других отличий — так это то, что вы — рассказчики.

Я подслушал много историй во время своего бдения, поэтому попробую рассказать вам одну.

Она начинается, как вы уже знаете, на большой площади, окружающей Башню Плача. Именно там когда-то стоял дворец лорда Боуна, Девятка привела меня туда, произошло разрушение тайного сосуда, огненная смерть Пейра и лорда Боуна, и так далее, и тому подобное, обо всех героических событиях вы уже знаете. Теперь мой владетель — то, что от него осталось — нес меня по этим источающим звездный свет камням.

Думаю, он собирался срубить волшебное дерево. Взмахнуть мной, как топором дровосека и разрушить заклинание.

Я сказал ему, что это глупый план. Во-первых, это было не настоящее дерево, а лишь иллюзорное проявление заклинания. Во-вторых, под призрачной тенью ствола находился очень твердый камень Башни Плача, и что на мне и так уже было достаточно царапин. И, в-третьих, что самое важное, я был измотан. Мне не хватало силы, чтобы разрушить заклинание такой мощи. Это заклинание черпало магию всего Некрада. Я мог защитить его от него — именно поэтому он не хрюкал в углу, как бабуин, — но не мог полностью нейтрализовать заклинание. Сначала нужно было подкрепиться.

Он спросил, что нам делать, и я ответил ему. Подниматься.

Мы поднимались по лестнице Башни Плача. Шаг за шагом, этаж за этажом. Через окна мы могли видеть битву внизу, и это было чудесное кровавое месиво. Там был, конечно, Светлый меч — кричащее оружие. Даже безвкусное. Тайное Пламя, какое глупое название для оружия, которое светится. Пламя, да, но «тайное»? Если хочешь сохранить что-то в тайне, не заставляй его светиться. Идиотизм.

Но я отвлекся.

А у Серлис, милой неистовой Серлис был другой черный меч, копия меня, которую граф Дуна сделал для своих сыновей. В свое время у меня было множество подражателей (я, конечно, являюсь оригинальным черным мечом, испивающим души, и не хочу слышать об обратном), но должен признаться, что питаю слабость к этому маленькому оружию. Я почувствовал что-то похожее на отцовскую гордость, когда Серлис разделала отродье Ям. Но мой владетель пронес меня мимо окна, и вся эта прекрасная бойня исчезла.

Мы подошли к двери кабинета Блейза и услышали изнутри голос волшебника.

«Сэр Альфрик из Малладейла, рыцарь Саммерсвелла, которого некоторые называют Ламмергейром. Хранитель Разрушителя Чар, ayis turam va’shon, твое имя — ужас для врагов и боевой клич для друзей. Входи, но сначала отложи свой клинок».

Джон побледнел и попятился.

Альф очень медленно усваивал уроки. Их приходилось вдалбливать в его непробиваемый череп бесконечным повторением. Но он научился не откладывать меня. Поэтому держал меня, когда вошел в комнату.

Там, привязанные к креслу серебряными проводами и цепями, лежали останки Блейза.

Блейз пытался избавить моего владетеля от этого последнего ужаса. Возможно, он думал сохранить хоть немного достоинства. Он всегда был самым высокомерным и самым неуверенным из Девяти, поэтому я всегда испытывал к нему искру сочувствия. Крошечную искру сочувствия, заметьте, по сравнению с пылающей ненавистью, которую я испытывал ко всем им, но все же искру.