Салем взглянула на нее. Мать смотрела на картины, слегка затуманенными глазами, и Салем знала, что она тоже сравнивает их с теми фотографиями. И ее слова, особенно в таком контексте, значили очень много.

Она была права.

Он любил ее.

Салем чувствовала это всем своим существом.

Трудно было представить более громкое и очевидное заявление, даже если бы он опустился на колено и сделал предложение с кольцом. Но это было лучше. Это была вечность. Она превосходила смерть, выходила за ее пределы, разрывая замкнутый круг.

И впервые она позволила себе быть смелой.

Она отпустила руку матери и пошла к нему, с каждым шагом ее сердце билось все сильнее, когда на нее смотрело всё больше и больше людей, в то время как единственные глаза, которые были ей важны в данный момент, были устремлены на нее – ртутные, горячие, напряженные. Она подошла к нему, как в ту ночь у костра, и почувствовала, что здесь завершается цикл, что ее мир в этот миг стал полным кругом, и, поднявшись на цыпочки, обхватила его плечи и поцеловала.

Не просто коснулась, как в ночь у костра, а глубоким, собственническим поцелуем, заявляющим на глазах всего мира, что он принадлежит ей, и фотографии этого момента под его картиной увековечили их, его руки обняли и присвоили ее, его потребность, его благоговение, его любовь к ней были настолько ощутимы, что последний лед растаял под воздействием его жара.

Они целовались, не заботясь о мире, не заботясь ни о чем, только друг о друге, пока он не отстранился и не заглянул ей в глаза, и его взгляд сказал всё, чего не сказали губы. Она прижалась к его лбу, говоря ему то же самое.

Салем всегда думала, что ничто не может победить смерть, что ничто не может быть бессмертным. Она ошибалась.

Любовь, глубокая, настоящая любовь, была бессмертна.

ГЛАВА 36

Но за что

Вы любите того, кто всем противен?

За то, что больше всех меня он любит.

— Кристофер Марло, «Эдуард II»

САЛЕМ

Неделя после благотворительного вечера прошла в вихре событий.

В итоге за всю свою коллекцию Каз собрал огромную сумму в сто миллионов, за исключением двух картин, которые он оставил себе. Он пожертвовал всё в благотворительные фонды и принял приглашение ее матери провести конец года вместе.

Было странно видеть его в доме, где она выросла, но это чувство перевешивало то, что впервые за долгое время он мог провести это время года в любви. Они оба были так одиноки, что совместная жизнь только улучшила их. Осознание в ее сердце, что он любит ее, было еще новым, но оно было твердым и непоколебимым, как и ее собственное осознание, что она тоже любит его.

Ее мать тоже полюбила его, хотя они познакомились совсем недавно. Селина Салазар взяла его под свое крыло, и Салем задавалась вопросом, как бы она отреагировала, если бы узнала, кто он на самом деле. Может быть, ей лучше было не знать.

Они провели вместе неделю, а после Нового года вернулись в университетский городок. Она знала, что целью было встретиться с Бароном и сделать то, что он планировал. Ей это не нравилось, но у него не было выбора. Она предпочла хотя бы быть рядом с ним, когда он вернется.

В это время резиденции были в основном пусты, большинство студентов уже разъехались по домам к своим семьям. После того как Каз ушел к Барону, заставив ее пообещать, что она не последует за ним, потому что это может быть опасно для нее, она чувствовала себя странно одинокой в этом здании.

Она не пошла бы за ним, но ей нужно было провести собственное расследование. Может, у Каза и были от нее секреты, но она хранила свои собственные. После Нового года была ночь полнолуния, и она собиралась отправиться к маяку и попытаться что-нибудь выяснить.

Салем выскользнула из жилых корпусов, одетая во всё черное, и проследила, чтобы главная дверь здания не скрипнула за ней.

Снег устилал землю под ногами, и она жалела, что нет способа скрыть следы, чтобы никто не смог по ним пройти. При ярком лунном свете, направляясь через кампус к главной улице, которая должна была привести ее к маяку, Салем куталась в куртку. Дело было не только в холодном, пронизывающем ветре. Дело было в том, что в это время суток, окутанный темнотой и снегом, кампус выглядел как город-призрак, как нечто застывшее во времени на века.

Если бы она была суеверной, это показалось бы ей зловещим.

Тени, казалось, двигались, и она не теряла бдительности, переходя улицу, дыхание вырывалось у нее из груди белыми облачками, снег громко хрустел под ботинками в тишине ночи. Салем хотела бы сделать что-нибудь, чтобы ее действия остались в тайне, но у нее не было ни навыков, ни подходящих условий для этого.

Когда маяк показался в поле зрения, ее сердце забилось сильнее. Она повернула и спустилась по склону скалы, радуясь, что маяк не работает. Единственный свет, которого ей приходилось опасаться, – это свет луны, почти догоревшей, как и писала ее прабабушка.