Справившись с желанием дёрнуть его за спрятанный рог за такое панибратское обращение, Леонхашарт вынужден признать правоту утверждения: Анастасию боготворили и ненавидели, а она плыла сквозь чужие жизни, безвозвратно их изменяя в лучшую или худшую сторону,

– И крошка явно не в маму пошла, та мягко действует. Не в бабку тоже – та без тормозов склочная, всегда в обороне. Даже интересно посмотреть на её папашу.

– А ты разве его не проверял? – Леонхашарт потирает лоб, ноющий из-за жаждущих свободы рогов.

– Он в отъезде был, – дёргает плечом Васандр. – Я его документы изучил, с родственниками встретился – всё в порядке было, собирался заехать лично познакомиться, а тут вы так… кстати.

Снова на смартфон приходит горячий видеоролик с кабриолетом, но Леонхашарт не может сейчас думать о машинах: он собрал так много информации об Анастасии, он с чужих слов увидел её – здесь такую же дерзкую, упорную, несгибаемую, как в Нараке, словно ей без разницы, куда переезжать – на другой конец города или в другой мир, ведь своего места у неё нет, и она легко разрывает связи. Увидел её добрую, заботящуюся о команде – и в Нараке она такой была, только не с ним. Увидел её слабой, в слезах. И вот сейчас ему оставалось взять последний пазл, чтобы собрать полную картину её кочевой, без привязанностей жизни.

«Она как растение без глубоких корней, которое легко пересаживается с одного места на другое. Нарак для неё просто очередной переезд. Наверняка Анастасия даже не собирается задерживаться», – думает Леонхашарт, пока автомобиль Васандра по озарённой фонарями улице несёт его к последнему в списке адресу.

Глава 30

Человек ко всему привыкает, вот и мы привыкаем к жизни в Нараке, к учёбе, друг к другу, и сегодня, после целого дня зубрёжки, мы не проваливаемся в сон, а лежим в темноте и говорим друг с другом. Не так, как говорили при свете, не так, как говорили до этого – дружелюбно, в меру откровенно, без теплоты.

Этой ночью тоска по дому ломает стены настороженности, требует обнажить душу.

Всё начинается с едва слышного плача Катари. Можно сделать вид, что его нет, но это невозможно: она достигла предела, и её нужно поддержать. Поглаживая саламандру, я тихо говорю в темноту:

– Катари, расскажи о себе.

Она всхлипывает отчётливее.

– Да, расскажи, – шёпотом просит Лисса.

И Катари, шмыгая носом, но всё больше распаляясь, от боли переходя к мечтательности и восхищению родным домом, рассказывает.

Мир Катари нетороплив, тысячи островов разделены узкими проливами, сцеплены друг с другом каменными мостами, опутаны железными дорогами. Воздух там чист, влажен, пахнет солью, рыбой и пряностями. Жизнь кипит на цветастых базарах, в песнях бродячих музыкантов. Города там невелики, разбросаны среди зелени полей и кущ деревьев, забираются на горные гряды северных островов, цветут на плодородных холмах юга, а поезда с весёлым гудением везут ткани, металл, драгоценные камни и еду. Отец Катари – староста своего сельского городка, он высокий и сильный, потому что даже староста должен трудиться со всеми, он справедлив и вершит суд, а мать её следит, чтобы дети были ухожены, сироты пристроены, лекари заботились о больных, а старики получали воздаяние за труды молодости. Старшая сестра Катари уже замужем за торговцем, и у неё и её малышек всегда самые модные платья из хороших тканей. Младший их брат ещё учится в школе и мечтает поступить на юриста. А саму Катари, неделю назад блестяще закончившую школу, должны были везти в соседний город знакомиться с возможным женихом, но ночью в её саду вдруг оказался мужчина, с которым она накануне столкнулась на базаре, и тогда он обнюхал её, точно дикий зверь, изрядно при этом напугав. Вокруг них вспыхнула красная пентаграмма, и Катари оказалась во дворе мрачного замка, так далеко от дома, как она и помыслить не могла. А теперь сердце её разрывается при мысли, что родители и брат с сестрой, и все, кого она знает, будут думать, что она уехала на другой остров, а потом и вовсе забудут о ней – так пообещал ей похитивший её демон.

– Я их больше не увижу, – тоска вновь возвращается в голос Катари.

– Подумай о хорошем, – прошу я, – твоей семье не будет больно. Если ты их любишь, тебя должно утешать хотя бы это.

На несколько мгновений комната погружается в тишину, и затем Катари говорит:

– Да, я буду радоваться этому, раз ничего другого не остаётся, и моя жизнь теперь сломана.

– Твоя жизнь не сломана, пока не сломаешься ты, – возражаю я, – ты всего лишь переехала в другое место, как те бродячие музыканты, о которых ты рассказывала с таким восхищением.

Надолго задумавшись, Катари отвечает:

– В чём-то ты права… Но всё равно у меня чувство, словно я умерла, исчезла из мира.

Я попыталась это представить, но не смогла. Меня раздражает, что моей жизнью так беспардонно распорядились, раздражает отбор, местный расизм, но мёртвой или даже просто потерянной я себя не ощущаю.