Гвардейцы из кожи вон лезли, чтобы это доказать — никому не хотелось иметь дело с разгневанной кобылой единорога.

— И еще кое-что…

Валлек вскинул руки.

— Я понимаю твои опасения, вини мун. Они и мои тоже. Я намерен сохранить ей жизнь и буду защищать ее до последнего вздоха.

Равенна метнула в него сердитый взгляд, но Оберон кивнул, явно удовлетворенный.

— Я знаю, что вы, орки, яростно защищаете своих пар.

— Да. Нет ничего дороже.

Оберон не удержался от покровительственного взгляда в сторону Равенны, услышав, как Валлек называл ее «дорогой». Она высунула язык и закатила глаза. Жеребята были куда интереснее, чем ее старая нянька и муж.

Оберон слушал, как Валлек объясняет суть священной связи — сильнейшей магии в этом мире. Плавно вождь перешел к плану засады на Амаранту, и Равенна едва сдержалась, чтобы не скривиться: серебряный язык политика действовал на Оберона безотказно. Вскоре несносный пони уже согласно кивал.

— С чего это ты слушаешь его? — проворчала она. — Только потому, что он тоже самец, это еще не значит…

— Потому что ты не способна на объективность, — чопорно ответил Оберон.

— Он тоже не способен! — возмутилась она. — Он — мой азаи!

— Да, но он смотрит на вещи рационально, в отличие от тебя. Или, по крайней мере, это делает его сестра. Я бы хотел познакомиться с этой Эйдис.

О боги, только не это. Вдвоем они станут настолько невыносимо хитрыми, что это будет невозможно терпеть.

Теплый поток воздуха коснулся макушки Равенны — Каллистикс заглянула ей через плечо.

— Не дуйся. Королевам это не к лицу.

— Слушаюсь, бабуля.

— Вот и славно. А теперь я хочу поговорить с этим твоим молодым человеком.

Валлек издал странный сдавленный звук.

— Я и ее слышу. Почему я слышу и ее?

Равенна похлопала Каллистикс по шее.

— Видишь ли, Каллистикс — могучая кобыла, она может говорить с кем угодно, если достаточно сосредоточится.

— Ха, это почти не требует усилий. Вот на что нужно сосредоточиться, так это на том, чтобы разворошить чьи-нибудь мозги.

Валлек в ужасе уставился на Равенну, не зная, стоит ли смеяться над шуткой или воспринимать ее как угрозу. Равенна лишь пожала плечами — честно говоря, в словах кобылы было и то, и другое.

— Я желаю вести переговоры, вождь с вождем, — объявила Каллистикс.

Сглотнув, Валлек кивнул.

— Разумеется.

— Раз уж мы будем находиться рядом с нашей девочкой, мне нужны гарантии нашей безопасности. Я знаю, что наши народы не всегда ладили, но единороги могут быть выше старых обид. — Она тряхнула гривой. — Я не проткну тебя рогом, если ты не пырнешь меня ножом. И если не заставишь ее плакать.

Валлек серьезно обдумал ее слова.

— Потребуется время, чтобы преодолеть века вражды, но я обещаю издать указ о неприкосновенности вашего табуна. Пусть это станет началом мира между нами.

— Пойдет. В знак нашей новой дружбы я буду принимать три ящика сахара-рафинада каждые две недели.

Равенна едва не подавилась от смеха.

— Три, бабуля?

— Ты права, это крохи. Тогда четыре.

Валлек откашлялся, не зная, смеяться ему или плакать.

— Думаю, это можно устроить.

— «Думаешь»? Ты могучий король или нет? Или моя внучка слишком высокого мнения о тебе?

Впервые на памяти Равенны Валлек покраснел.

— Я лично прослежу за этим, — мудро поправился он.

— Вот и славно. Взамен обещаю, что мы не будем осаждать твой прекрасный город. По крайней мере, не в сезон спаривания. Тут я ничего гарантировать не могу. Сам знаешь, как ведет себя молодежь, когда кровь закипает.

Валлек попытался улыбнуться, но это было самое натянутое и неловкое выражение лица, которое она когда-либо видела. Равенне пришлось прикрыть рот ладонью, чтобы не расхохотаться в голос.

— Договорились, — выдавил он.

— Отлично. А теперь, вороненок, расскажи мне свой план еще раз и скажи, сколько жеребцов мне отправить на север.

— На север? — переспросила Равенна.

— Да. Я отправлю нескольких вперед, чтобы разузнали новости и передали весть другим табунам. Возможно, нам повезет, и мы узнаем, где сейчас Белларанд Черный. — Каллистикс хлестнула хвостом по бокам. — Единороги не питают любви к Амаранте. Когда она падет, мы будем готовы.

 

Валлек хотел бы и дальше плыть по течению нормальной жизни, которая воцарилась в их буднях. Планы были составлены, гонцы отправлены, и оставалось только заниматься повседневными делами. По утрам он тренировался с воинами, обедал с парой, после чего они вместе посещали собрания, а тихие вечера проводили вдвоем или в компании его сестер.

Это затишье было приятным — редкая возможность увидеть, какой могла бы быть их жизнь на самом деле.