Он темная лошадка «Волков», которая перемещается всегда и везде, так что мне пришлось его вывести из строя. Когда я играл против него в предыдущих сезонах, он всегда вел себя как какой-то скользкий гад.

Во всяком случае, должен сказать, что это он таскается за мной на льду, а не наоборот. Придурок, кажется, обожает впечатывать меня в ближайшие поверхности.

Эта странная вражда между нами длится еще со старшей школы. Какое-то напряжение, которое скрывается под поверхностью, нависает над нами, но не выплескивается наружу.

Но с тех пор, как три года назад состоялась наша первая университетская игра, я чувствую какую-то… угрозу каждый раз, когда мы сталкиваемся. Как будто он намерен сожрать меня к чертям собачьим. Нет, это просто шутка. Мне невозможно угрожать. Я сам кому хочешь угрожаю.

Во время нашей последней игры на арене «Гадюк» я попытался вывести его из себя, сказав: «Крысы выпустили тебя поиграть, или ты дал им взятку?».

Что? Не лучшая моя реплика, но хорошая же, да ладно вам.

Он просто улыбнулся и укатил прочь.

Улыбнулся.

Какая наглость.

Поэтому я попробовал еще раз со словами: «Твоя мамочка скакала на том члене, но не довела дело до конца. Вот почему ты с крысами, а не здесь. Как грустно».

Да, я же говорил, что залезу везде. Абсолютно, везде.

И он все равноулыбался.

Но потом выполнил такой жестокий, но чистый силовой прием, что я чуть не лишился своих чертовых зубов.

Я сосредоточился на другом его товарище по команде, забравшись к нему в голову так глубоко, что столько раз отправлял его на скамейку штрафников, что в итоге его удалили с площадки.

И мы победили. Конечно же. И все благодаря моей гениальности.

Однако после той игры он увел мою девушку. Ладно, она не была моей девушкой, поскольку я не завожу отношений, но она была девчонкой, которую я тогда трахал, и ему не следовало позволять ей виснуть на нем в ее дурацких сторис.

Не то чтобы мы встречались или что-то в этом роде, и я вообще забыл имя этой цыпочки, но меня поразила саманаглость.

Сегодня вечером, однако, Осборн… хм. Как бы это выразиться не так мягко? В нем слишком много высокомерия. Оно повсюду. От того, как он держится, до того, как говорит и выглядит.

Его шлем сдвинут назад ровно настолько, чтобы были видны резкие черты лица, рот, который, кажется, постоянно кривится в усмешке, и темно-серые глаза, которые не моргают, как у нормальных людей. Они просто наблюдают. Оценивают. Словно он собирает данные о том, как лучше всего вывести меня из себя.

Меня так бесит, что он помешал мне разрушить хрупкое эго его товарища по команде. Никто и никогда не встает между мной и хаосом. И уж тем более какая-то крыса из Стантонвилля, которая вылезла из канавы и решила отрастить скулы настолько острые, чтобы совершать ими преступления.

Единственное, что нарушает все эти резкие линии, — это шрам, рассекающий край его густой брови.

Он выше, чем я помню, сложен так, будто может переломать чьи-то кости и при этом не страдает бессонницей. Выше меня, — ублюдок, — а во мне сто девяносто сантиметров. А в нем сколько? Сто девяносто три? Сто девяносто пять? Кому, блять, сдался такой рост? Великанам?

Он проводит рукой по своим растрепанным черным волосам, затем надвигает шлем на лицо, его губы растягиваются в той же долгой, насмешливой улыбке.

— Привет, принц фей.

Я издаю звук, похожий на цоканье. Я понятия не имею, блять, почему он меня так называет. То есть, да, конечно, я принц, большое спасибо. Так и в газетах пишут. Армстронг — принц лиги такой-то, Армстронг — принц лиги сякой-то.

Но этот дегенерат произносит это так, словно издевается надо мной своим раздражающим глубоким голосом.

— Мы снова встретились, — его голос заглушает шум, неизбежно привлекая к себе внимание.

Но, знаете что? В эту игру могут играть двое.

— Как тебя там? Имя вертится на языке, но никак вспомнить не могу. Хм.

— Забывчивость в твоем возрасте — серьезная проблема, Армстронг. Дать тебе контактик врача?

Вот же ублюдок.

Мне он правда не нравится, как и то, что он всегда машет мне, ухмыляется и кивает, словно мы закадычные друзья.

— Точно, Осборн! — я натягиваю улыбку на лицо, а затем начинаю кружить вокруг него — так я сбиваю их с толку. — Уже разобрался в своих проблемах с мамочкой? Потому что сегодня вечером я снова в них полезу.

— А как насчет твоих собственных проблем, Армстронг? Готов подержаться за ручки и обсудить их? Потому что я тоже много куда могу залезть.

Я спотыкаюсь, и его рука сжимает мой воротник, заставляя остановиться, когда он рывком притягивает меня к себе. Движение такое внезапное и сильное, что у меня перехватывает дыхание.

Потому что, что это, блять, такое?

Мое лицо практически прижато к его шлему, между нами всего один вдох, и, мать вашу за ногу, — это что, голубые крапинки в его глазах? Как осколки неба, застрявшие в грозовых тучах. Они мерцают, почти живые, потухшие.

Да, точно.