— Из-за чувства вины и ненависти к себе. Я узнал об этом только из ее предсмертной записки. Валери выросла в невероятно жестокой семье, о чем я уже знал, но не предполагал, насколько далеко заходило их порочное безумие. В записке Вал написала, что ее родители подвергали сексуальному насилию ее и троих ее братьев, и она так и не простила себе то, что смогла сбежать. Двое ее братьев умерли от передозировки наркотиками на улицах, а третий погиб в аварии, управляя машиной в пьяном состоянии. Вал была единственной, кто выбрался из Франции живой. Она думала, что начнет новую жизнь в Америке и получит все, чего у нее никогда не было в детстве, включая любящую семью, но в реальности все оказалось иначе, как ты и сам знаешь.

— Почему ты не мог просто остаться с ней, пап?

— Я пытался, но это было невозможно. Я каждый день просыпался в состоянии боевой готовности, был с головы до пят напряжен в ожидании ее очередного скандала. Отношения не должны быть такими. Она тоже не особо хотела со мной оставаться. Ты, скорее всего, этого не знаешь, но наш развод был обоюдным, — он замолкает, его голос становится тише, звучит неуверенно. — Но ты прав, я должен был остаться с ней. Тогда бы ты все это не пережил.

— Я не… Это не… твоя вина. Я не виню ни тебя, ни маму.

— У тебя есть на это полное право. Мы подвели тебя как родители. Вал понимала это, но приняла все к сердце в десять раз ближе, потому что навлекла пережитый ею ужас на собственного сына, и не смогла с этим жить.

— Она не знала. Это я молчал и несопротивлялся, — на последнем слове мой голос срывается.

— Нет, Престон. Нет, — он сжимает мои плечи. — Не вини себя в том, что случилось. Ты былребенком. Жертвой. А жертвыникогда не должны винить себя за действия своих насильников.

— Но если бы я рассказал тебе или маме…

Он качает головой.

— Не думай так, ладно? Не застревай в прошлом, которое не можешь изменить, сынок.

Не застревай в прошлом.

Именно это я и делал все это время, отказываясь отпустить прошлое или взглянуть ему в лицо?

Вместо того чтобы убить семилетнего себя, неужели я на самом деле был заперт внутри него, отказываясь отпускать?

— Если хочешь винить кого-то, вини меня, хорошо? — отец крепче хватается за мои плечи. — За то, что не защитил тебя, что ничего не заметил, что не настоял, чтобы ты остался со мной, когда ты этого хотел. Продолжай ненавидеть меня сколько угодно, но никогда, слышишь, никогда не вини себя за то, что было вне твоего контроля.

Слезы текут по моим щекам, когда все мои эмоции вырываются наружу.

— Я н-никогда не ненавидел тебя, пап. Я просто… хотел, чтобы ты остался.

— Я остаюсь, Престон. На столько, на сколько я буду тебе нужен.

Он притягивает меня к себе, и я обнимаю его, сотрясаясь от дрожи, даже несмотря на пронзительные вспышки боли, прорезающие тело.

Даже когда моя грудь разрывается на части, а маленький семилетний мальчик внутри распадается на маленькие кусочки.

— Пап? — мои губы дрожат.

— Да?

— А что сним стало? Мама убила его?

— Нет. Всего лишь вырубила, — его рука медленно, успокаивающе поглаживает меня по спине. — Я запер его в камере и пытал годами. Оставлял в живых и пытал снова. Отрезал ему член и заставлял давиться им днями. К сожалению, пару лет спустя он сдох от инфекции. Иначе я бы пытал его всю оставшуюся жизнь.

— Ого, — я усмехаюсь сквозь слезы, отстраняясь. — Не знал, что ты можешь быть таким безжалостным.

Он приподнимает бровь.

— А как, по-твоему, я так высоко забрался в этом мире?

— Спасибо, пап. Приятно знать, что он страдал.

— Обращайся, сынок.

— И еще, пап?

— Да?

Я сглатываю ком эмоций, застрявший в горле.

— Как думаешь, мне когда-нибудь станет лучше?

— Тебе уже становится лучше, Престон, — он кладет руку мне на голову, его пальцы мягко пропускают через себя мои волосы. — Уже.

Глава 37

Престон

Все эти эмоции меня измотали.

Уф.

Кто-нибудь, придите и отключите мне мозг.

Хотя нет, не надо. Часы, проведенные за разговорами с отцом обо всем и ни о чем, когда я прыгал с одной темы на другую, как гиперактивная мартышка, — именно то, в чем я, сам того не подозревая, так сильно нуждался.

И отец просто слушал весь мой треп. Да, было пару тяжелых вздохов и «Будь серьезнее, Престон», но в основном он простослушал.

И я еще никогда не чувствовал такую близость с отцом, как в тот момент.

Мы поговорили с моим заклятым врагом, доктором Фенвиком, и договорились чаще встречаться, как только мне станет лучше физически.

Шучу, он мне не враг. Доктор Фенвик вполне нормальный мужик. В своей голове я слепил образ доктора Дюре из него и мамы — эдакая смесь профессионала и материнской фигуры.

Он сказал, что это снова шалят мои галлюцинации, и, скорее всего, они будут продолжаться. В конце концов, так уж устроен мой мозг. Все, что мы можем сделать — это научить меня лучше их распознавать, чтобы я не позволял фантазиям подменять реальность.

Доктор Фенвик также упомянул, что в следующий раз, как только я увижу доктора Дюре или Ленина, я должен орать как резаный. Он, конечно, выразился иначе, но в любом случае я должен немедленно поговорить с ним или рассказать отцу.

В итоге мы заговорили о моей травме — моей любимой сказке на ночь.