И под «заговорили» я имею в виду, что доктор Фенвик наговорил кучу вещей, которые имели пугающе логичный смысл, пока я делал вид, что у меня нет экзистенциального кризиса. Он сказал мне то, о чем я никогда толком и не задумывался.

— Послушай, Престон. Когда тебя травмируют в раннем возрасте, еще до того, как мозг окончательно сформировался, эта травма не просто остается болезненным воспоминанием. Она закладывает фундамент. Пробирается в сами нейронные связи. Мозг формируется вокруг этого насилия, потому что это единственный доступный для него чертеж. Травма определяет то, кем ты станешь, потому что у тебя просто нет возможности вырасти без нее.

То есть, по сути, я вырос не тем Престоном Армстронгом, которым должен был стать.

А тем, кого слепила из меня травма своими грязными ручонками.

У меня не было нормальных этапов развития; вместо них я получил инстинкты выживания в форме кривых зеркал. Моя личность стала лоскутным одеялом из защитных механизмов, и никто не предупредил меня, что от них можно отказаться. И самое паршивое? Я никогда не узнаю, как должна была выглядеть моя нормальная версия. Может, тот парень был бы мягче. Или скучным. Или ботаником, кто знает? Но того мальчика больше нет, и я не могу его воскресить.

И в этом заключается жалкая, но освобождающая правда.

Я не могу вернуться в прошлое и вытащить себя маленького из того дома, из той комнаты, вырвать из тех пропитанных сигаретами рук. Я не могу изменить прошлое так же, как переписываю собственное вранье. Все, что я могу — и именно на этом настаивает доктор Фенвик, утверждая, что это возможно, — это научиться жить с той версией себя, которая выжила. Перестать позволять пятнадцатилетним ранам рулить всем, пока я делаю вид, что это просто белый шум и плохая аура.

Травма не испарится по щелчку пальцев. Она не проснется однажды утром и не решит перестать меня преследовать только потому, что я «вырос» или сделал какую-то еще чушь из пабликов по саморазвитию, которую люди лепят на доски в «Pinterest».

Но она больше и не обязана заправлять всем этим блядским шоу.

Возможно, впервые в жизни я сам могу решать, кто я такой.

Не прошлое.

Не страх.

Не призрачная версия меня, считавшая, что боль — это единственный язык, на котором она способна говорить.

Просто… я.

Что бы из этого в итоге ни вышло.

Мне нужно остаться в больнице еще на несколько дней под присмотром Джулиана — честно, в жопу этого типа, хотя, наверное, стоит сказать ему спасибо за то, что спас мне жизнь. Ничего другого от братана моего братана я и не ждал.

Все это время отец был рядом со мной, и это было приятно. Местами немного неловко, но определенноприятно.

Безопасно.

Впервые у меня нет ощущения, что он вот-вот сорвется и уйдет, бросив меня в полном одиночестве.

Сегодня он привел ко мне Майли, и она рыдала в три ручья, крепко обнимая меня и уткнувшись лицом мне в грудь.

Моя бедная ходячая катастрофа думала, что больше никогда меня не увидит, и просто не могла поверить в происходящее.

Она забирается ко мне на колени и сует коробки со сладостями, чтобы поднять мне настроение, а в итоге сама съедает половину.

— Когда мы снова увидим Маркуса, Пресси? — спрашивает она как маленькая дурочка прямо в тот момент, когда отец сидит в кресле напротив нас и чистит яблоки.

Да, судя по всему, теперь отец чистит для меня яблоки.

Я до сих пор думаю, что все это не по-настоящему.

И мне совсем не хочется разрушать этот момент фразочкой вроде: «Эй, пап, тут такое дело, мне теперь вроде как нравится парень, спасибо, что выслушал. Кстати, раз уж на то пошло, можем мы добавить твое принятие в нашу двенадцати шаговую программу с доктором Фенвиком? Заранее спасибо».

Да уж, нет. Лучше я не буду ничего портить.

— Йоу, Мими, о чем ты вообще? — отшучиваюсь я, набивая ее рот печеньем «Мадлен».

Она прожевывает его с рекордной скоростью и снова разевает свою варежку.

— О Маркусе, Пресси. Он сказал, что снова покатается со мной на коньках, помнишь?

Брови отца поползли на лоб.

Вот же мелкая засранка.

— Ты должен так же его обнять, как обнимал меня, и купить ему подарок, — она хлопает меня по щеке. — Он был таким грустным на твоих похоронах.

— Погоди… — я сглатываю. — Маркус был на похоронах?

— Да, — отец перестает чистить яблоки. — Он потребовал, чтобы Эндрю пустил его на церемонию.

Маркус правда так сделал? Он всегда говорил, что ненавидит о чем-либо просить своего отца.

Теперь мне хочется узнать, с каким лицом он стоял на тех похоронах.

Ему правда было грустно?

С чего бы ему грустить, если он уже попрощался со мной?

Теперь, когда я не тону в собственных бредовых фантазиях, я почти уверен, что мне привиделось, будто он был рядом, когда в меня выстрелили. Последняя попытка моего мозга подкинуть мне что-то приятное после того, как он разрушил все мои отношения с Маркусом — огромное спасибо, мудила.

В любом случае, если мыслить логически, Маркус ни за что не мог оказаться там в тот момент, как бы сильно мне этого ни хотелось.

Отец выпрямляется.