— Мокрой, — сказал Артур.

— Совершенно мокрой. У нас в Дербишире, говорят, до сих пор не просохли дороги.

Разговор перешел к дорогам, от них к миру, затем к французским модисткам, которые, по мнению леди Кавендиш, за девять лет войны так и не придумали ничего, ради чего стоило бы пересекать Ла-Манш.

Эдмунда представили в самом начале, ему кивнули, и после этого он перестал существовать. Он сидел на краешке слишком высокого для него стула, не доставая ногами до пола, и молчал. Сначала смотрел на взрослых, потом на часы, потом на серебряную корзинку с печеньем, стоявшую в двух шагах. Я выдержала еще минуту, протянула руку, взяла печенье и положила на маленькую тарелку.

— Сэр.

Эдмунд посмотрел сначала на меня, потом на хозяйку и, осторожно взяв печенье, проговорил:

— Благодарю вас, миледи.

Леди Кавендиш улыбнулась так, словно ничего не заметила, я ответила ей тем же; и еще несколько секунд мы обе делали вид, что единственным предметом нашего внимания остается разговор о Париже.

Однако она продолжала разглядывать мальчика, делая это с безупречной осторожностью: поверх чашки, в короткие паузы между фразами, пока ее супруг рассуждал о цене лошадей. Лицо у нее при этом было такое, с каким рассматривают вещь сомнительного происхождения в лавке древностей: не то подлинник, не то искусная подделка; спрашивать неловко, а поверить еще труднее.

— Сколько же ему лет? — спросила она наконец.

— Пятый год, — ответил Артур.

— Как удачно. В этом возрасте дети еще не помнят ничего дурного. — Сказано это было с самой мягкой улыбкой.

— Напротив, леди Кавендиш. В этом возрасте они помнят решительно все, и притом гораздо точнее нас с вами. Просто пока не умеют этим воспользоваться.

Эдмунд перестал жевать печенье, и на несколько мгновений стало слышно, как в камине осыпается уголь.

— Какая любопытная мысль, — наконец произнесла хозяйка и до окончания нашего визита не проронила больше ни слова.

Уходили мы четвертью часа позже, чем полагалось бы для холодного визита и минут на десять раньше, чем для теплого. У дверей леди Кавендиш сказала, что непременно ждет нас снова, и я поверила ей ровно настолько, насколько она того желала.

Лакей еще не успел закрыть дверцу кареты, когда Эдмунд сообщил:

— Мне там не понравилось.

— Мне тоже, — отозвался Артур.

Мальчик удивленно посмотрел на него.

— А зачем мы тогда сидели?

— Потому что, сэр, однажды вам придется сидеть в подобных гостиных без меня. Полезно заранее знать, какие из них вам не нравятся.

— Я могу туда не ездить.

— Когда станете графом, иногда сможете.

Эдмунд немного подумал.

— А сейчас?

— Сейчас вы всего лишь наследник. У наследников значительно меньше свободы. — Ответил граф, Эдмунд с шумом выдохнул, видимо, осознавая всю несправедливость этого мира, я же отвернулась к окну, чтобы он не увидел моей улыбки.

Лорд Дакрс жил на Гросвенор-стрит и принял нас в кабинете, а не в гостиной, что само по себе обещало разговор без лишних кружев.

Он был ровесником Артура, может быть, годом или двумя старше: грузный, красный, с распухшей подагрической рукой, лежавшей на подлокотнике как отдельный предмет. Возле его кресла стояла низкая скамеечка для больной ноги, на столике громоздились письма, газеты, два пузырька с лекарством и тарелка с печеньем, к которому хозяин явно не притрагивался.

При нашем появлении он даже не попытался встать.

— Хавершем. Простите, не поднимаюсь. Нога.

— Не трудитесь, Дакрс. Я и сам поднимаюсь через раз.

— Врете. Вы бодры, как жеребец, и это меня раздражает.

Он оглядел меня, затем Эдмунда.

— Стало быть, вот он.

— Эдмунд Хавершем, сын покойного Чарльза.

Мальчик поклонился. Дакрс смотрел на него долго, не пытаясь скрыть интереса, и я почувствовала, как Эдмунд рядом со мной весь подобрался. За один день он уже научился отличать людей, которые смотрели на него потому, что видели Чарльза, от тех, кто пытался решить, действительно ли он его сын.

— Ступайте-ка, сэр, поглядите в окно, — наконец сказал Дакрс. — Там внизу лошадей проводят. Гнедая — моя, и лучшей вы в Лондоне сегодня не увидите.

— Сегодня? — переспросил Артур.

— Молчите, Хавершем.

Эдмунд посмотрел на деда, получил разрешение и отправился к окну.

— Хавершем, мы знакомы сорок лет, поэтому я скажу без обиняков. Женщина является из-за океана с ребенком и бумагами, а вы объявляете мальчика наследником. Не слишком ли скоро?

— Не слишком, — спокойно ответил Артур. — Я отправил в Филадельфию человека. Он проверил записи на месте и привез заверенные выписки.

— Бумаги подделывают.

— Именно поэтому я и послал человека их проверять.

— И все же...