Холодный воздух обжигает кожу, по всему телу пробегают мурашки. Мы так высоко, а под нами раскинулся город — переплетение улиц и сверкающая сетка огней. Я стою на узком балконе почти обнажённая, лишь в распахнутом халате.

— Я не хочу никуда лететь! — протестую я, от паники у меня подкашиваются ноги.

— Мы не летим, — говорит он. — Мы трахаемся.

— Ты с ума сошел? — шиплю я. — Кто-нибудь увидит…

— Никто не увидит, — он усаживает меня на узкий балкон, прислонив спиной к перилам, и я чувствую, как холодный металл впивается в кожу. — Смотри.

Он мерцает, как плохой телевизионный сигнал, его изображение дрожит, а потом он исчезает. Он снова стал совершенно невидимым, но я все еще чувствую его. Его руки на моих бедрах. Его дыхание на моей шее. Прикосновение его тела, теплого и крепкого, такого крепкого, несмотря на то, что его совсем не видно.

— Видишь? — его голос звучит отовсюду и ниоткуда. — Никто нас не видит. Только ты и я… и весь город внизу.

Ох.

— Это безумие, — выдыхаю я. — С ума сойти можно.

— Ты отказываешься?

Я поворачиваю голову и смотрю вниз, ветер треплет мои волосы. Между мной и улицей — сотня футов пустоты. Мое почти обнаженное тело прижато к перилам невидимым мужчиной, который может сломать эти перила, как зубочистку.

Это ужасно — страх, заложенный в мозге, страх разбиться насмерть, страх быть такой уязвимой, страх полностью довериться кому-то. Каждый нерв в моем теле напряжен, по нему словно бегают иголки.

Но за страхом скрывается кое-что еще. Это полная и абсолютная свобода в сочетании с изощренным эксгибиционизмом. Я с трудом сглатываю и облизываю губы, прежде чем ответить.

— Нет.

Его невидимые руки сжимают мои бедра. Я слышу его стон — чувствую вибрацию у себя на шее, там, где должен быть его рот.

— Повернись.

Я повинуюсь, не раздумывая, поворачиваюсь лицом к городу и хватаюсь за перила обеими руками. Металл холодит ладони, ветер обжигает обнаженную грудь, раздувая халат, и я внезапно остро ощущаю свою уязвимость — обнаженная, беззащитная, я стою, перегнувшись через перила высоко над Манхэттеном, а за спиной у меня невидимый супергерой. Меня может увидеть любой, у кого есть дрон, не говоря уже о жителях соседнего здания, если у них есть бинокль или зум-объектив.

Я слышу, как он расстегивает молнию. Этот звук, кажется, заполняет все вокруг, и моя киска пульсирует в ответ. А потом я чувствую жар, прикосновение теплой кожи и головку его члена, упирающуюся в мое лоно. Снова дрожу всем телом.

— Вот бы ты видела всё моими глазами, — шепчет он. — Какая же ты чертовски красивая.

Он входит в меня. Ощущение уже знакомое, но не менее ошеломляющее — эта невероятная наполненность, жжение, граничащее с болью. Я вскрикиваю, крепче хватаюсь за перила и чувствую его руки на своих бедрах, которые удерживают меня на месте, хотя мне кажется, что я уже падаю.

— Вот так, дорогая, — его голос звучит как шершавый шелк. — Ты так хорошо принимаешь меня, без всяких усилий, — мы оба замираем, воздух на секунду застывает в моих легких. Город гудит под нами, ничего не замечая, и ветер уносит звуки, которые я издаю, — всхлипы, вздохи, незаконченные мольбы. Меня насаживают на член, держат за руки, я выставлена на обозрение всему Манхэттену, и это самая эротичная вещь, которую я когда-либо испытывала.

— Смотри прямо вниз, — приказывает он. Я смотрю на улицу далеко внизу, заполненную крошечными машинками и людьми, которые понятия не имеют, что происходит у них над головой. И хорошо.

— Кто угодно может посмотреть вверх прямо сейчас, — он отводит бедра назад, а затем резко подается вперед, и я стону. — Кто угодно может взглянуть на этот балкон и увидеть красивую женщину, вцепившуюся в перила, с раскрасневшимся лицом и дрожащим телом, с обнаженной грудью и такими чертовски крошечными сосками, — еще один толчок, сильнее. — Они не поймут, в чем дело, не увидят, как я вхожу в тебя. Они увидят только, как ты кончаешь на свежем воздухе, словно на частной выставке.

Я сейчас взорвусь.

— Они бы удивились, увидев, чем ты тут занимаешься, — он ускоряет темп, с каждым толчком проникая все глубже, и эти хлюпающие звуки звучат так непристойно. — Удивились бы, почему у тебя такой измученный вид. Удивились бы, что может заставить женщину так стонать, когда она совсем одна на балконе.

Боже, да.

Каждое слово обжигает меня изнутри, заставляя сжиматься вокруг него так сильно, что он шипит.

— Тебе это нравится, — в его голосе слышится удивление и восторг. — О, тебе пиздец как нравится, когда за тобой наблюдают, да, маленькая шлюшка?

От его слов у меня перехватывает дыхание. Это первый раз, когда он унижает меня, а не хвалит, и, черт возьми, я в восторге.

— Нравится, да? — тихо хрипло произносит он. — У тебя уже течет по ногам, ты меня намочила. Такая грязная маленькая шлюшка. Такая тугая маленькая киска для такой грязной потаскушки.