— Что они с тобой сделали? — спрашивает она. — Какая была процедура?

Я боялся этого вопроса. И даже удивляюсь, что она так долго его не задавала — особенно учитывая, что это напрямую связано с её заданием.

— Они меня «улучшили». Так это официально называется. И не торопились: годами держали в изоляции в своих лабораториях. Тесты, тренировки, процедуры — и снова тесты, снова тренировки, снова процедуры. Каждый раз они делали меня быстрее, сильнее, лучше во всём, что можно измерить, — я поднимаю руку, поворачиваю её в золотистом свете. Она выглядит как человеческая, ощущается как человеческая, потому что я и есть человек. Но я знаю, что скрывается под кожей: технологии, встроенные в укреплённую костную структуру, нейронная сетка, через которую они следят за моим мозгом.

— А потом была финальная процедура, — медленно продолжаю я. — Они сказали, что она завершит улучшение, раскроет весь мой потенциал, — челюсть у меня напрягается. — Почти ничего не помню, так и было задумано. Только как я уходил в небытие, отсчитывая секунды назад. Говорят, под анестезией не видят снов, но я видел, будто сходил с ума. То, что я там видел… эту тьму… она до сих пор меня преследует, — я трясу головой, не желая возвращаться к этим воспоминаниям. — А потом… я очнулся. После этого стал другим. Да, сильнее. Быстрее. Может, даже умнее. Но ещё… — я подбираю слова. — Отстранённым. Будто между мной и всем остальным — толстое стекло. Я не устаю, как раньше, не чувствую голода. Иногда ловлю себя на том, что просто прохожу через обычные человеческие ритуалы — ем еду, которая мне не нужна, притворяюсь, что сплю, — и думаю: сколько во мне осталось от того мальчишки, который вырос в этом доме, а сколько — от устройства, которое они создали.

«Наверное, именно поэтому мои чувства к тебе такие всепоглощающие», — думаю я, но не решаюсь произнести вслух.

Мия долго молчит. Потом поворачивается ко мне, берёт моё лицо в ладони.

— Посмотри на меня.

Я смотрю. Её тёмные, серьёзные глаза удерживают меня на месте, будто она способна видеть сквозь все стены, сквозь всю броню — прямо к тому сломанному, что прячется внутри.

— Ты чувствуешь вину, — говорит она. — За мать, за Эмму, за то, что не смог их спасти. Устройство не чувствует вины, — её большой палец скользит по моей скуле. — Ты радуешься, когда летишь, злишься, когда не можешь кому-то помочь, боишься потерять контроль. Устройства этого не чувствуют.

— А что, если это просто условные рефлексы? Что, если Джулия меня запрограммировала?

— Ты что-то чувствуешь ко мне, — её брови сходятся, и в этом выражении столько нежности и уязвимости, что у меня сжимается сердце. — Правда ведь?

Этот вопрос пробивает все мои защитные стены.

— Да, — слово выходит хриплым, надтреснутым. — Боже, да. Больше, чем следовало бы. Больше, чем я умею выносить.

— Джулия это запрограммировала?

— Нет, — я знаю это с абсолютной уверенностью. Что бы они со мной ни сделали, это чувство, эта боль в груди, когда я смотрю на неё, эта потребность быть рядом, защищать её, показать ей настоящего себя… всё это моё. Только моё. — Нет, это настоящее.

— Значит, ты всё ещё ты, Нейт. Что бы они ни сделали с твоим телом, как бы сильно ни изменили тебя — человек, который защищал сестру, солдат, который хотел спасать людей, тот, кто посмотрел на меня на той крыше и заставил почувствовать, что я впервые за долгие годы не одна… он всё ещё здесь. Это не программа.

Она целует меня — нежно, медленно, до боли бережно.

«Эта женщина станет моей погибелью, я точно знаю», — мелькает в голове.

Когда она отстраняется, в её глазах стоят слёзы.

— Я вижу тебя, — шёпотом говорит она. — Настоящего тебя. И я никуда не уйду.

Мы остаёмся на сеновале до самого вечера. Солнце медленно клонится к горизонту. Иногда мы говорим, иногда просто сидим в полной тишине — только слышно, как поскрипывают балки сарая и ветер шепчет в стропилах.

Я рассказываю ей про охотничьи вылазки с отцом — единственные моменты, когда между нами хоть что-то было. Про ту ночь, когда мне было одиннадцать: я был так напуган и зол, что толкнул мать и потом получил за это ремнём. Про то, как Эмма потом прокралась в мою комнату и шептала: «Это не твоя вина. Ничто из этого не твоя вина».

Мия рассказывает про брата, про аварию, которая забрала его и мать, про вину, которую она носит в себе за то, что выжила, потому что в тот день была дома, в безопасности. Про жизнь, которую пришлось оставить позади, про горе, от которого пришлось бежать.

Мы делимся шрамами, как валютой: каждое признание делает следующее чуть легче.

К тому времени, когда солнце окрашивается в густой золотой цвет, я чувствую себя легче, чем много лет подряд, — будто из меня вылили всю тяжесть, а потом наполнили чем-то более чистым.

Но под этой лёгкостью нарастает знакомый груз.