Хэллоуин по-прежнему отмечали. Как и Рождество. Люди по-прежнему покупали дома, ходили в школу, устраивали свадьбы. Они умудрялись жить дальше, даже находясь под властью автократов и олигархов, строить свои судьбы, хотя и не знали, не станут ли мишенью для правительства — и не лишатся ли всех прав лишь за то, что не так посмотрели на чиновника на пропускном пункте.

Семьи, жившие здесь поколениями, вдруг оказывались под подозрением. Иммигранты, построившие в этой стране целую жизнь, исчезали в центрах содержания под стражей. Я видела кадры, просочившиеся наружу, — они пробирали до костей. Рейды. Дети, кричащие вслед родителям, которые уже не вернутся. А когда всё закончилось, когда режим в конце концов рухнул под тяжестью собственной гнили, ответом Америки стало создание супергероя. Завернуть весь этот кровавый хаос во флаг и назвать надеждой. Я понимаю, правда. После такой травмы любой стране нужно во что-то верить. Но я видела слишком много стран, которые пытались исцелиться, глядя только вперёд, а не назад, — отказываясь учиться на уроках истории.

Вот почему я должна постоянно держать свою миссию в центре внимания.

Потому что слова Джулии про «проваливаться вперёд»… У меня такое чувство, будто это было своего рода признанием. Почти исповедью. «Глобал Динамикс» переписали путь в будущее, выжигая всё, что раньше не работало. Но что, если заодно они выжгли и то, что работало? Что, если новое будущее окажется в каком-то смысле даже хуже — просто под прикрытием того, что оно якобы лучше?

Я думаю об Авангарде и о том, насколько он идеально подходит на роль символа: если его и правда можно использовать как оружие, они спрятали это в самой прекрасной, самой успокаивающей обёртке из всех возможных.

Если Авангард — оружие, то всё, что они отстроили заново, рассыплется в прах.

Я возвращаюсь в отель окольным путём: срезаю через боковые улочки и дважды делаю петлю, чтобы проверить, нет ли хвоста. Старые привычки умирают с трудом, и всё такое. Но именно такие привычки и сохраняют тебе жизнь, пусть даже какая-то часть тебя и задаётся вопросом, стоит ли эта жизнь той цены, которую приходится платить. В любом случае теперь мне нужно быть особенно бдительной, ведь у меня есть так называемый преследователь, который умеет становиться невидимым.

Телефон вибрирует у бедра. Это одноразовый аппарат, не тот, что для журналистского прикрытия.

Я смотрю на экран — и у меня внутри всё падает.

Кал.

Он никогда не звонил мне, пока я на задании, а значит, новости, скорее всего, не из хороших. На мгновение я подумываю не отвечать, дать уйти на голосовую почту, чтобы разобраться с этим позже.

Но Кал всё равно перезвонит. Он настойчивый. Мы все такие.

Я ныряю в дверной проём закрытой таверны и принимаю вызов.

— Кал.

— Мия. — Его голос тёплый, знакомый, пронизанный тревогой, которую он старается скрыть. Честно говоря, так приятно его слышать.

— Как ты?

— Всё в порядке. Занята. Ну, ты понимаешь, как это бывает.

— Понимаю ли? — Пауза. — Потому что, судя по тому, что я слышу, там у тебя всё становится сложнее.

Я закрываю глаза. Конечно, Байо отчитался. Конечно, Кэт тоже. Таков протокол — держать Лондон в курсе, следить, чтобы домашняя команда знала, что происходит на месте. Просто я не ожидала, что на том конце провода окажется Кал. Надо полагать, Манку они всего не рассказали — иначе звонил бы он.

А может, уже готовил бы мою эвакуацию.

— Ситуация под контролем, — осторожно говорю я.

— Правда?

— Кал…

— Ты как будто стала другой, что ли. — Его голос смягчается, теряет часть профессиональной строгости. — Может, Америка на тебя влияет. Ты в порядке?

— Я в порядке, — говорю я. — Правда. Просто устала. Джетлаг и всё такое.

— Джетлаг не держится неделями. Ты там уже несколько недель.

— Может, просто плохо сплю. Не могу найти сериал «Улицу Коронации», чтобы под него заснуть.

— Мия, — он произносит моё имя так, будто ему от этого больно. — Поговори со мной. Пожалуйста.

Я прижимаюсь спиной к холодному металлу охранных ворот — рёбра решётки впиваются в позвоночник сквозь куртку. Я могла бы сказать ему правду. Не всю, но ту часть, что по-настоящему важна. «Я нашла того, кого могу коснуться, Кал. Того, кого могу поцеловать — и не убить».

Горло сжимается. Я жду, когда придёт облегчение, радость, ликование — от того, что я наконец свободна от проклятия, которое таскала с собой с тринадцати лет. Столько времени я наблюдала, как другие держатся за руки, целуются при встрече, засыпают, сплетясь друг с другом, а сама была монстром из сказки — тем, чьё прикосновение несёт смерть.

А теперь нет.

Но облегчения не приходит. Вместо него накатывает что-то, чему трудно подобрать название. Странная печаль — не по тому, что я потеряла, а по тому, что пережила. По той версии себя, которая научилась жить без прикосновений, возвела стены настолько толстые, что они стали несущими. Кто я, если я больше не та девушка, которая убивает поцелуем? Что останется, если убрать то, что делало меня неприкасаемой? А вдруг, когда всё будет сказано и сделано, я всё равно окажусь недостойной любви?