— Первичные сканирования идут, — говорит он, усаживаясь в кресло рядом со мной. — Предварительные результаты будут примерно через час.

— Что, по-твоему, ты найдёшь? — спрашиваю я.

Он быстро улыбается.

— Научный прорыв — это всё, на что вообще может надеяться учёный.

Мы какое-то время сидим в тишине и смотрим на Нейта сквозь стекло. Сканер гудит. Мониторы мерцают данными, которые я не могу расшифровать, но кажется, будто они измеряют его со всех возможных сторон.

— Он о тебе заботится, — тихо произносит отец. — Это очевидно. По тому, как он на тебя смотрит. По всему, через что вы прошли.

Я не отвечаю. Не знаю, что сказать, потому что понимаю, что я ему небезразлична. Но дальше этого все так непонятно.

— А ты? — он чуть поворачивается, изучая мой профиль так, как делал, когда я была подростком и он пытался разгадать, что я скрываю. — Ты о нём заботишься?

— Всё сложно.

Уже выбейте эту фразу у меня на лбу.

— Разве не всегда так?

Делаю глоток чая. Он слишком горячий, обжигает язык, но я рада этому отвлечению.

— Он не такой, каким я его себе представляла, — наконец говорю я. — Когда я брала это задание, я думала… думала, он будет как любая другая цель, — смотрю, как грудь Нейта размеренно поднимается и опускается. — Но он не такой. Он сломан. Как и я. И почему-то от этого всё стало только хуже.

— Потому что вы понимаете друг друга.

— Да, наверное. Так мало людей нас понимают.

Отец долго молчит. А когда снова заговаривает, голос у него мягче, чуть неувереннее.

— Ты его любишь?

Вопрос бьёт точно в цель. Я неделями избегала его, ходила вокруг да около, твердила себе, что всё, что я чувствую к Нейту, — это близость, травма и странная интимность двух людей, видевших друг друга в самые худшие моменты. Кто мы, если не два монстра, два убийцы, две тёмные души, ищущие свет?

Но сейчас, сидя здесь и глядя, как он лежит там, уязвимый, в этой машине, доверяя моему отцу помочь себе, хотя у него есть все причины никому не доверять…

— Не знаю, — признаюсь я. — Думала, что знаю. Думала, я во всём разобралась. А потом он… и всё, что, как мне казалось, я знала, просто… — беспомощно взмахиваю рукой. — Рассыпалось.

— У любви есть такая способность.

Я качаю головой.

— Чёрт, я даже не знаю, что такое любовь. Она ощущается не так, как я себе представляла. Это как тонуть. Добровольно тонуть.

Он усмехается.

— Именно так она и ощущается, — голос у него теперь мягкий, почти задумчивый. — Мы с твоей мамой… когда мы только познакомились, я думал, что никогда с ней не справлюсь. Она была такой яркой, такой невероятной. Быть рядом с ней — это как стоять слишком близко к огню. Или будто тебя держат под водой, — он делает паузу. — А потом я уже не мог представить, что могу быть где-то ещё.

Я не хочу говорить о маме. Эта боль слишком старая и слишком глубокая, она погребена под слоями шрамов, которые я пока не готова трогать. Да и вообще не готова с ним обо всём этом говорить. Так странно сидеть тут, потягивать чай, когда между нами столько невысказанного, столько времени прошло и столько всего нагромоздилось между нами.

— Эрасмия, — отец тянется и на мгновение касается моей руки. — Что бы ни случилось, что бы ты ни решила насчёт него — я хочу, чтобы ты знала: я горжусь тобой.

Я резко вскидываю на него взгляд.

— Гордишься? Чем именно? Тем, что я влюбилась в свою цель? Тем, что провалила задание? Тем, что меня схватили и пытали?

— Горжусь тем, что ты выжила. Тем, какой женщиной ты стала. — Его глаза за стёклами очков блестят, и я с внезапной, почти пугающей ясностью понимаю: он едва сдерживает слёзы. — Я знаю, что не был… знаю, что во многом подвёл тебя. После смерти мамы, после того как мы приехали сюда, я с головой ушёл в работу и фактически оставил тебя расти самой. Говорил себе, что защищаю тебя, а на самом деле просто прятался. От горя. От чувства вины. От всего, что натворил.

— Пап…

— Позволь мне договорить, пожалуйста. — Он делает вдох, стараясь взять себя в руки. — У тебя было полное право меня ненавидеть. Право вычеркнуть меня из жизни — ты так и сделала. Но ты не дала этой боли тебя сломать. Ты взяла всю эту боль и сделала из неё что-то. УСО, миссии, твоя работа — ты меняешь мир, Мия. По-настоящему меняешь. И я так чертовски тобой горжусь, что едва могу это вынести.

Не знаю, что сказать. Столько уязвимости я не видела в отце годами — а может, и никогда. Тот человек, рядом с которым я росла, был воплощением холодной отстранённости и выверенной дистанции, все эмоции спрятаны за стеной британской сдержанности.

— Манк говорил, что вы раньше работали вместе, — говорю я, уводя разговор в более безопасную сторону. — Ещё во времена МИ-6.

Отец кивает, снимает очки и вытирает глаза тыльной стороной ладони.

— Мы с Роджером какое-то время были напарниками. Хороший человек. Упрямый, как осёл, но хороший.