— Они должны были убедиться, что эксперимент удался, — вмешивается Джеймс. — Если бы они с самого начала сказали тебе правду, эксперимент, скорее всего, провалился бы. Ты, вероятно, единственный человек в истории, к кому это применимо, но смириться с собственной смертью — не самая простая вещь. Ты мог стать непредсказуемым с самого начала. Мог впасть в отчаяние, даже покончить с собой. Возможно, ты вообще не сохранил бы ничего человеческого, если бы с самого начала знал, что больше не человек. Им нужно было поддерживать иллюзию, не говорить правду. Именно поэтому они приложили столько усилий, чтобы твоё тело в точности повторяло прежнее, и именно поэтому оно должно было вести себя точно так же, как человеческое.

Это слово — «человек» — снова и снова звучит в комнате, и с каждым разом оно всё меньше ко мне относится. Оно будто сдирает с меня слой за слоем. Прав ли он? Если бы я с самого начала знал, что умер и больше не человек, стал бы я вести себя… не по-человечески?

— Татуировки должны были стать первым тревожным звоночком, — бормочу я.

— Какие татуировки? — спрашивает Мия.

— У меня было несколько татуировок, — объясняю я. — Одну я сделал в подростковом возрасте, остальные — в армии. А после той последней процедуры, когда я очнулся, татуировок не было. Мне сказали, что у Авангарда не может быть татуировок, поэтому их удалили лазером…

И я просто поверил. Но как я вообще мог поверить в такую «правду»?

Джеймс заканчивает накладывать швы и отступает на шаг.

— Тебе нужно отдохнуть. Тело — твоё тело — должно восстановиться после травмы, даже с учётом ускоренного заживления.

— Я не хочу отдыхать, — медленно сажусь, глядя на повязку на руке. Под ней — провода, металл и бог знает что ещё. — Я хочу, чтобы они заплатили, — Джеймс и Мия переглядываются. — Ты говорил, что в «Прометее» использовали похищенных людей, что они переносили сознание, чтобы… ну, создать армию. Мы не можем этого допустить. Что, если… если где-то есть люди, с которыми это сделали, а они даже не знают? Что, если есть те, кто знает, и они заперты в чужих телах? Мы не можем просто… не можем позволить «Глобал Динамикс» выйти сухими из воды. Не можем позволить Джулии…

— Мы пока многого не знаем, — осторожно произносит Джеймс. — Нужно не торопиться, оценить масштаб.

— Нет. Нужно возвращаться в Нью-Йорк. Я найду Джулию и собственноручно сверну ей шею, — я сползаю со стола, проверяю, держат ли ноги, — и они держат, несмотря ни на что. — Мы раскроем, что творил «Глобал Динамикс», и сожжём всю эту проклятую контору дотла.

Джеймс осторожно кладёт руку мне на плечо.

— Пока ты никуда не пойдёшь, Нейт. Пожалуйста. Нельзя просто взять и начать войну, не подготовившись к ней. У них есть Парагон — полностью синтетический, в нём вообще нет ничего человеческого, и, скорее всего, он рассчитан быть сильнее тебя. Возможно, у них уже не один такой, они ждут своего часа. И у них могут быть способы контролировать тебя, о которых ты даже не подозреваешь.

— Ну, какой бы там ни был у них выключатель или аварийный протокол, он не помешал мне разорвать Конрада Марша на куски.

Он устало вздыхает, и я вдруг понимаю, как поздно, как сильно, должно быть, устали они с Мией.

— Как бы там ни было, мы ещё даже не коснулись другой твоей проблемы — того голоса в голове.

Чёрт. Эта программа всё ещё там, всё ещё шепчет, даже сейчас, а теперь этот голос будто радуется моему открытию. Может, Джеймс сумеет это убрать. А может, и нет. Но в любом случае я больше не позволю собой управлять.

И почему-то я точно знаю: это легче сказать, чем сделать.

— Тебе нужно побыть здесь несколько дней, не высовываться, пока я проведу ещё тесты, посмотрю, что можно сделать с твоим мозгом, — говорит Джеймс. — Теперь, когда я знаю, что это настоящий компьютер, должно быть проще. Можем начать прямо сейчас, если хочешь.

— А тебе разве не надо поспать? — спрашиваю я.

Он усмехается.

— Не тогда, когда у меня в лаборатории — величайшее научное открытие века и чашка чая. Сейчас вернусь.

Он выходит из комнаты, оставляя нас с Мией одних. Она по-прежнему держит меня за руку, по-прежнему рядом. От этого что-то внутри будто чуть-чуть тает — хотя каждый раз, когда накатывает эмоция, я ловлю себя на мысли: а настоящая ли она?

Это вообще реально? Хоть что-нибудь из этого реально?

У меня ведь даже сердца нет.

— Ты подозревала? — спрашиваю я. — Где-то в глубине души знала?

Она качает головой.

— Для меня ты всегда был человеком, Нейт. И останешься, — она задумчиво поджимает губы, а потом тихо смеётся. — Да и как я могла подумать иначе? Я же глотала твою… твою сперму.

Я выдавливаю улыбку, которой не чувствую.

— Полагаю, они не стали делать её на вкус как мороженое.

— Не стали.

Улыбка тут же гаснет — на меня снова накатывает вся тяжесть происходящего.