Альбина.

Она проходит и занимает кресло руководителя, даже не глянув на меня, достает какую-то папку, небрежно бросает на стол.

— Здесь все необходимые тезисы, — говорит холодно. — Напишите статью по ним.

Застываю, глядя на нее.

Такого поворота не ждала. Наверное, все слишком легко складывалось.

И тут…

— Что? — спрашивает она резко, вздергивает бровь.

— Я думала, будет личная встреча с… господином Белоцерковским, — рефлекторно прочищаю горло.

— Зачем? — выдает ледяным тоном. — Чтобы ты могла ему поплакаться? Какая ты бедная сиротка. Решила вдруг найти своего папочку.

Откуда. Она. Знает?

Альбина смеется, но в ее взгляде нет ни малейшего намека на веселье. Она буквально пронизывает меня презрением, гневом и чем-то едким, ядовитым.

— Ну что? — хмыкает с издевкой. — Думала, не узнаю? Много вас таких. Охотниц за состоянием. Но признаю, ты меня реально удивила. Решила настолько нагло пролезть. И кстати, у тебя почти получилось. Хорошо, что помощник отца сообразил, что к чему, когда увидел твои данные.

— Деньги меня не интересуют.

— Конечно, — фыркает. — Знаешь, убиралась бы ты отсюда. Поскорее. Ноги твоей в нашем доме не будет. Отца ты никогда не увидишь. Клянусь, уж об этом позабочусь.

Теперь в ее глазах горит жгучая ненависть.

— Что ты на меня смотришь? — вскидывается Альбина. — Хватило мне того, как моей матери нервы трепали. Из-за тебя. Из-за твоей… этой…

Она морщится.

Бред какой-то.

Как кто-то мог нервы трепать? Мы никогда не общались. Не пересекались нигде.

— Все, вали давай, — отрезает Альбина. — И если еще раз попробуешь сюда сунуться или еще как-нибудь связаться с отцом, я найду ребят, которые тебе руки переломают. Ты же вроде хирург, да? Ну так вот. Тебя так отделают, что костей не соберешь. И вообще ты что о себе…

Она вдруг резко замолкает.

А я различаю позади тяжелые шаги.

— Это с кем ты так разговариваешь, дочь? — раздается мрачный вопрос.

И мне не надо оборачиваться, чтобы понять, кто это говорит.

Белоцерковский.

54

Тяжелые шаги позади. Улавливаю массивную темную фигуру боковым зрением, а вскоре мне уже не требуется ничего делать. Даже голову поворачивать не нужно.

Белоцерковский останавливается прямо передо мной.

Одна секунда — наши взгляды встречаются.

Если до этого момента у меня в голове еще вертятся какие-то хаотичные фразы с объяснением, то теперь понимаю, что любые слова будут излишни. Он и без моих пояснений понимает, кто я. Слишком явное узнавание читается в глазах.

Вообще, та реакция, которую вижу у Белоцерковского в жизни, идет сильно в разрез с тем, что запомнилось по обрывкам его интервью.

Несколько роликов я просмотрела, пока готовилась к этой встречи. Журналисты буквально пасовали перед этим человеком. Конечно, сказывался сам его статус, высокое положение. Но по моим ощущениям дело было скорее в манере вести разговор, держаться. Белоцерковский мог просто молчать, а все вокруг нервно суетились. Когда же он начинал говорить, незримое давление лишь сильнее усугублялось. Взгляд. Голос. Казалось, даже каждая его черта, каждый жест, буквально все работало на образ, создавало ощущение, которое тяжело передать. Он и дистанцию выстраивал одним своим видом, и доминировал, и жестко ставил на место. Потому интервьюеры теряли привычную хватку, начинали что-то не слишком связное мямлить. Причем такое мнение о выпусках с Белоцерковским было не только у меня. Под роликом набиралось множество комментариев от других зрителей. С похожими впечатлениями.

Теперь же я смотрю на Белоцерковского вживую. И его взгляд сильно отличается от того, который видела на экране.

Ну понятно, съемку нельзя сравнить с реальностью, но все же, первое осознание, которое мне приходит на ум — «А ведь он просто человек».

Не робот. Не железная статуя. Человек со своими слабостями, эмоциями. И сейчас он смотрит на меня так, что почему-то начинает щемить в груди. Уже собственные ощущения различаю с трудом.

— Здравствуй, дочь, — говорит Белоцерковский, не отводя от меня глаз.

Ощущение, будто и голос его звучит иначе, чем когда он только зашел в кабинет.

— Папа! — слышится пронзительный возглас Альбины.

Ожесточенный, возмущенный.

Поворачиваюсь. Вижу, как искажается лицо девушки. Стервозная маска словно бы дает трещину, обнажая совсем другие эмоции.

Кажется, она вот-вот расплачется.

— Я с тобой потом поговорю, — бросает Белоцерковский прохладным тоном. — Выйди, Альбина.

— Ты не можешь так просто…

— Выйди, — обрывает он.

Даже не повышает голос, не меняет тон. Но это короткое слово заставляет меня саму вздрогнуть.

Девушка со злостью смотрит на меня. Кусает губы, вероятно, сдерживая поступающую истерику. А после поднимается, выходит из кабинета.

Мы остаемся наедине.