И я готовлюсь, что впереди у нас опять безумная поездка с ветерком в мокрой одежде на скутере. Но у шлагбаума нас поджидает такси.

И в тепле салона, в жадности его рук, скользящих по моему телу, в требовательности губ, не оставляющих мне больше ни шанса на сопротивление, я жалею только об одном — что эта дорога такая длинная.

Не давая мне ни вдохнуть, ни выдохнуть, целуя, в лифте он нажимает только на один этаж.

Но, преодолев силу его притяжения, я упрямо жму на «двадцать девять».

— Нет, нет, нет, — качает он головой, когда дверь открывается. И не отпускает мою руку.

— Я вернусь, — прощаюсь я с ним так же нехотя. — Я сейчас вернусь.

И молю бога, чтобы только Елизавета Марковна не задавала мне никаких вопросов, когда со скоростью бешеной белки я смываю с себя соль, чищу зубы, натягиваю то самое красное бельё и отвечаю на его сообщения.

«Я не могу без тебя»

«Держись!» — подумав, снимаю я с себя лифчик, оставшись в одном белом вафельном халате и трусах.

— Ланочка, кушать будешь? — все же поднимает голову старушка, когда я крадусь к холодильнику.

— Нет, нет, я просто кое-что возьму.

— Бери, бери что хочешь. А меня тут разморило что-то после моря, — зевает она и переворачивается на другой бок.

«Я почти сдох»

«Я иду!» — пишу я на ходу. И пока жду лифт, прямо в фойе снимаю трусы и засовываю в карман. «На хрен они мне нужны! Крышеснос так крышеснос!»

И физически чувствую какой из трёх лифтов приедет первым. Точно знаю — это будет тот, что только что отправился вниз с тридцать пятого этажа. И даже прислоняюсь к двери, уверенная, что лифт едёт не пустой.

— Я не…

Но я не даю договорить, когда вижу только его голую грудь в наскоро запахнутом халате. И чувствую только обжигающее тепло его тела. И влажность губ, ещё пахнущих мной.

Скрип закрывшихся дверей. Жёсткость стены, к которой он меня прижимает. И то жгучее, невыносимое напряжение, что собралось внизу живота в тугой комок и снимается только одним способом, он излечивает в два… нет, в три… Твою мать, Тёма!... в четыре коротких снайперских толчка. Стонет, уткнувшись в моё плечо. И, заставив меня выгнуться штангой ворот, заканчивает эту серию коротких и точных пенальти бесспорной победой добра над злом. Добра головокружительной разрядки над злом неудовлетворённой плоти.

— М-н-н-н, — сжимает этот Мастер Штрафных в ладонях мою так уютно лежащую в его руках филейную часть, ловя последний, самый сладкий спазм. И я лбом утыкаюсь в его плечо, твёрдо намереваясь остаться здесь навсегда.

— А резинка? — шепчу я, не открывая глаз.

— На мне, — так же не шевелясь отвечает он.

— Приятно иметь дело с профессионалами.

Он смеётся. Но едва успевает поставить меня на пол, когда лифт неожиданно трогается с места.

— Чёрт! Нас вызвали, — тянусь я к тёмному табло, не понимая, куда мы едем вниз или вверх.

И в панике жму на все кнопки, что попадаются под руку. А потом так же в панике запахиваю халат и поправляю волосы, когда, смеясь, он делает то же самое, только без суеты. Приподнимает моё лицо за подбородок и целует, целует, целует, пока лифт не останавливается.

Как два нашкодивших щенка мы замираем на вытяжку, ожидая, пока дверь откроется. А потом, выглянув, разглядываем пустой коридор десятого этажа.

— Знаешь, что ты наделала? — снова наклоняется он к моим губам, когда дверь закрывается.

— Угу, — киваю я, улыбаясь. — Теперь лифт будет останавливаться на каждом этаже.

И мы целуемся этих коротких несколько секунд, пока лифт ползёт с десятого этажа на одиннадцатый. А потом покашливая, принимаем вид порядочных граждан, просто в отельных халатах, чтобы встретить возможных попутчиков.

И так снова, и снова, и снова. И только с двадцать пятого до последнего — до тех кнопок я не дотянулась — нам везёт. И этот самый долгий десятиэтажный поцелуй заканчивается высадкой пассажиров.

А потом продолжается у закрытых изнутри дверей его номера.

Падает на пол один халат. Потом другой. Мои лопатки касаются холодного хлопка простыней.

— Нет, я не просто люблю тебя, — спускаются его губы вниз по моему телу. — Я дышу. Молюсь. Надеюсь. Я тобой живу.

Глава 44

Как же хорошо!

Боже, как же хорошо!

Настолько хорошо, что, лёжа у него на груди, не хочется ни думать, ни говорить, ни шевелиться. Хочется дрейфовать в этом блаженном тягучем состоянии счастья и собственно всё.

Никогда ещё я не чувствовала себя такой цельной, такой завершённой и единой.

Я словно ремонт, который закончили. Ипотека, которую выплатили. Кроссворд, который разгадали. Ничего ни добавить, ни убавить. Ни рубля, ни кирпичика, ни слова.

Абсолютно. Окончательно. Определено.

Он словно выточил меня из куска бревна, вдохнул жизнь и создал нечто совершенное и навеки преданное ему. «Ну, или просто Буратино», — открываю я один глаз.

— Где ты был всю мою жизнь? — разбираю пальцами волосы у него на груди.