И склонности к подобным эмоциям не имела. Но сейчас так отчаянно хотелось этой пресловутой жалости. Поддержки. Банальных слов – все будет хорошо. Старалась изо всех сил запихнуть последний разговор с Дмитрием на задворки сознания, но страх липкими щупальцами сковал сердце. Не отпускал, хоть ведрами валерьянку пей.

Поработил мысли. Почему он не понимает, чем все может закончиться?

Почему не слышит ее? Ведь если верить тому, что Лиза про отца узнала, Похомову до него ой как далеко! Кем он себя возомнил? Даже Черчилль не справился.

А ему поклонялась добрая половина страны! У них нет шансов.

Девушка решила – и решила довольно твердо – поставить точку.

И пусть сердце в клочья. Пусть душа стынет, и кровь в венах леденеет. Переболеет. Справится. Не впервой. Она не даст ему оступиться. Не даст пострадать из-за нее.

Да, любит! Именно поэтому нельзя идти у него на поводу. Вот только… сможет ли?

Господи, помоги не свихнуться!

Острая, жгучая боль пронзила пятку. Лиза вскрикнула, поджав ногу.

Осколок впился. Крупный. Не глубоко, но кровь хлынула.

Раздался настойчивый стук в дверь.

Хмурясь, Лиза завертела головой. Что происходит?

С глаз будто пелена спала. Она стояла посреди своей спальни. Перевернутой вверх дном. Разгромленной. И, судя по исцарапанным рукам, разгромленной ей собственноручно. Боже! Зачем? Воспоминания нахлынули, отрезвляя.

Девушка почувствовала неимоверный стыд. Женская истерика – вещь неприятная.

Ей всего лишь хотелось видеть лицо отца. Хоть разочек. В поисках фотографий Лиза перерыла весь дом, попутно обвиняя бабушку в сокрытии информации.

Почему их нет? Ее старания не увенчались успехом. Не совсем понимая, что делает, и уж точно себя не контролируя, она закрылась в своей комнате. И тут ее накрыло! Наедине с самой собой. Всю боль, все отчаяние, которое в тот момент испытывала, девушка направила в другое русло. Обратила в ярость. Первое, что сделала, испытывая неимоверное облегчение – смела на пол все содержимое своего туалетного столика. Духи. Тени. Крема. В труху! Хрустальная ваза с цветами? Никогда ей не нравилась!

От соприкосновения со стеной разлетелась на мелкие кусочки. Плакаты, рамки с фото, любимая фарфоровая кукла Марина последовали за ней. Красивое некогда личико, как настоящее, покрылось мельчайшими трещинами и рассыпалось мелкой стеклянной крошкой. Вот тогда-то Лиза и взвыла не своим голосом.

Подарок матери! Единственное, что от нее осталось.

Что же она наделала? Что натворила?

Лиза рухнула на колени, игнорируя пульсирующую боль в ступне, и принялась сгребать в кучу все осколки дрожащими ладонями. Можно склеить. Есть умельцы.

Неважно, сколько стоить будет. Главное, собрать все детали и восстановить! Подушечки пальцев напарывались на острые углы, но боли она уже не чувствовала.

— Сейчас, Мариша… сейчас я тебя… что это?

Под одним довольно крупным осколком лежал крошечный ключик с продетой в него и завязанной на бантик алой лентой. Столь маленький, почти игрушечный.

Но нутро подсказывало ей, что он настоящий. И определенно отпирает какой-то замок. Что он тут делает? Как попал внутрь? Как долго пролежал в кукле?

Дверь с грохотом распахнулась. Ее просто выбили. Лиза быстро схватила находку, совсем по-детски пряча кулак за спину. На пороге стоял, конечно, Матвей.

Из охраны в доме только он и остался. Аркадий Михайлович с Даней и другими сопровождающими его лицами более часа назад ушел осматривать соседнюю избу, в которой предстояло поселиться Верещагиным, и до сих пор все находились там. Просканировав помещение, цепко и со знанием дела, мужчина устремил суровый взгляд на Лизу.

— Поднимайся!

— Ты что забыл в моей комнате?

Верещагин, не сказав ни слова, двинулся в ее сторону. Рывком поставил на ноги. Травмированная пятка дала о себе знать. Зашипев, Лиза отдернула ее от пола.

Этот жест не остался без внимания мужчины. Он тут же подхватил ее на руки, а секундой позже бросил на кровать.

— Эй! Нельзя ли аккуратнее? Я похожа на мешок с картошкой?

— Едва ли, — недовольный ответ. — Весьма дорого обходишься для такого овоща.

Покраснев от негодования до кончиков ушей, Лиза попыталась подняться.

— Если не прекратишь дергаться, зафиксирую тебя, — его спокойный, даже немного брезгливый тон заставил поморщиться. — Собственным телом.

Что?

Угроза возымела свое действие. Лиза замерла, подобно статуе. Лишь тяжелое дыхание, настырно отказывающееся приходить в норму, выдавало в ней живого человека.

На ее щиколотке сомкнулась сильная мужская ладонь. Матвей детально осматривал ее рану. Ощупывал.

— Осколок застрял, — выдал в итоге. А после гаркнул так, что стены содрогнулись: — Бабуся, у тебя аптечка имеется?

Лизавете стало совестно. Совсем забыла про бабушку.

Эгоистка… как увидит, что она тут натворила…

— Именно! — изрек Матвей, правильно истолковав выражение ее лица. — Кому хуже делаешь? Если на себя плевать, хотя бы бабку свою пожалей!