А что до наших семейных отношений, хоть мы и грызлись с Аней нередко, я был рад тому, что она есть в моей жизни. Даже если нас связывала только Мася — своего рода буферная зона, ради которой мы поддерживали, пусть и шаткий, но всё-таки мир.

И, конечно, то, что сестра сможет посидеть с племянницей ещё одни сутки, обеспечивало мне возможность всё-таки провести время с Леей. Время, которого я боялся и которого желал всем своим существом.

Глава 17.

«Хочу, чтобы ты связал меня, заткнул рот и пригрозил, что, если издам хоть звук, перережешь мне глотку…»

— Пап, а кто тебе пишет? — сунула любопытный нос в мой телефон Мася.

Хорошо, что она не умеет пока читать. Точнее — умеет, но только по слогам.

Однако я успел быстро смахнуть неожиданно выскочившее push-уведомление, прежде чем Мася сумела разобрать смысл слов. По крайней мере, я на это надеялся.

— Это по работе, — торопливо ответил ей и вернул телефон на тумбочку, положив экраном вниз.

Тут же донёсся новый звук вибрации. Видимо, пришло ещё одно сообщение, но я пересилил себя и не стал заглядывать в экран. Вместо этого вернулся к чтению «Гарри Поттера», без которого Мася отказывалась засыпать.

— С того самого дня, как Хагрид упомянул имя Фламеля, ребята действительно пересмотрели кучу книг в его поисках. А как еще они могли узнать, что пытался украсть Снегг?..

— Пап?..

— М?

— Такое странное имя…

— Какое? — не понял я. — Снегг? Да, странненькое. Но это же сказка…

— Нет, — возразила малышка. — Лея. Она тоже из сказки?

Мася уставилась на меня с какой-то надеждой, а я нервно сглотнул. Вот чёрт, всё-таки что-то успела прочитать. Надо быть аккуратнее.

— Нет, не думаю.

— Жаль, — дочка удручённо вздохнула и потупилась.

Но вскоре заново увлеклась волшебными приключениями, а через полчаса уснула под шелест страниц. Я осторожно укрыл Масю одеялом, забрал телефон и на цыпочках вышел из детской. Телефон провибрировал в очередной раз. Я разблокировал экран и открыл чат с Леей.

«Хочу, чтобы ты обзывал меня. Грубо. Грязно. Плевал мне в лицо и душил, душил…»

«Боже, я вся мокрая… У меня уже весь низ живота скрутило до боли… Когда? Когда мы увидимся?»

Не только у Леи скрутило низ живота. У меня тоже в паху потяжелело и заныло от чтения её откровений. Я привалился виском к стене и попытался отдышаться.

«Почему ты молчишь? Издеваешься, да?»

Лея видела, что я нахожусь в сети и прочёл её послания. Но как ответить ей, даже не представлял.

То, что для неё наверняка считалось нормальным и обыденным, я всегда воспринимал как омерзительные, порочные и недопустимые вещи, которые могут творить лишь ненормальные извращенцы. Я презирал всю эту гадость, всю эту грязь. Не понимал и не хотел даже минимально касаться подобного.

Не знаю, как так вышло, что и моя родная сестра, и самый верный боевой товарищ Молот крепко увязли в этом болоте. Новиков, по крайней мере, влился туда из-за денег. Поначалу. Но сейчас уже погрузился с головой в трясину похоти и разврата. Как оказалось, не он один. Веня тоже ходил в «Грань». Просто ради безопасного приватного места для встреч с деловыми партнёрами? Сомневаюсь. Если уж меня начало засасывать в мракобесие, то наверняка и Палмер поддался соблазну.

Как он, чёрт возьми, мог?.. У него ведь жена, двое детей, бизнес…

Собственное дикое влечение я оправдывал хотя бы тем, что изголодался по женской ласке, что не был связан ни с кем личными отношениями уже очень давно. Впрочем, одновременно понимал: дело не в голоде или тоске по женскому телу. Дело в ней — в Лее.

Она меня поймала на крючок. Моментально, за одну секунду, с того самого мига, как я впервые увидел её в «Дюкере», уже сдался ей в плен. Она околдовала меня, отравила своим поцелуем, своим шёпотом, впрыснула свой яд, заставив позабыть о всех границах дозволенного, праведного и благочестивого. Она утянула меня в свой порочный мир. А я даже не сопротивлялся толком. Да почти ликовал. Особенно, когда случилось невозможное, и я не рухнул в кромешную тьму, как происходило всегда во время приступов.

Они длились не дольше пары минут, иногда и вовсе несколько секунд. Но всегда проживались как целая вечность, заполненная раздирающей болью и диким страхом смерти. В полном сознании мне не было так страшно умирать.

Хотя глупо лукавить: смерти боятся все — мужчины, женщины, дети, старики. Когда над головой взрываются ракеты, перед глазами свистят пули, когда каждый шаг может стать последним при встрече с миной, а из любого укрытия целится тебе в лоб дуло автомата, страх оживает сам собой. Иногда он придаёт сил, а иногда низвергает в пропасть отчаяния.

В тот раз я повёл себя не как герой. В тот раз не было ни одного героя среди живых. Героизм — участь мёртвых. И нет в нём ни доблести, ни святости. В смерти вообще нет ничего, кроме самой её сути — уродливой, жестокой, тошнотворной. Если и есть в этом хоть немного благого, то лишь в осознании ценности жизни. Никогда и ни при каких обстоятельствах человек не способен настолько беречь свою жизнь, как перед лицом смерти.