— Тебе нужно, блядь, успокоиться, — сказал Анджело, пытаясь сцепить мои руки за спиной. Удачи, мудак. Я боролся с ним годами и знал его приемы достаточно хорошо, чтобы противостоять им без особых раздумий. — Белле нужно, чтобы ты успокоился.

Было очень мало того, что могло бы заглушить раскаленный добела огонь ярости, который подпитывал каждое мое движение. Упоминание Билли, очевидно, было единственным, что могло бы. Я перестал бороться с ними. Я просто, блядь, остановился и снова сосредоточился на кровати.

Ее сильно трясло, она раскачивалась взад-вперед, губы все еще шевелились.

Оттолкнув от себя своих друзей с благими намерениями, но мудаков, я поспешил к кровати и, просунув руки под ее задницу, приподнял ее хрупкую фигурку и прижал к своему телу. Я крепко прижал ее к себе и переместил нас обратно на кровать, чтобы я мог прислониться к стене. — Вы двое, проваливайте, — рявкнул я. — Это не ваша травма. Это наша.

Анджело встал в ногах кровати. — Это и моя тоже, и ты это знаешь.

Гребаное дерьмо. Он был прав. Наш ребенок. Роза могла бы думать, что ребенок был только от меня, но у нас были отношения втроем, так что он был и от Анджело.

Ретт ослабил напряжение, когда поднял руки и пожал плечами. — Пока вы оба сосредотачиваетесь на Билли, а не на прочем глупом дерьме, которое обычно поглощает вас, я уйду и удостоверюсь, что Грейсон не будет разбирать самолет по одному удару за раз.

— Мы сосредоточимся на Билли, — сказал Анджело, не сводя глаз с девушки, находящейся почти в кататоническом состоянии у меня на руках.

Нашей девушки. С того гребаного дня, как мы ее встретили.

Даже если тогда мы были просто невинными лучшими друзьями.

Ретт тихо ушел, а Анджело сбросил туфли и забрался с другой стороны от Билли. Я подвинулся и лег так, чтобы она оказалась между нами двумя. Мы прижались к ней, обхватив ее руками, оберегая ее, как мы делали, когда были моложе.

— Белла, любимая. Все будет хорошо, — пробормотал Анджело, прежде чем заговорить по-итальянски, шепча слова утешения и любви. Слова, которые чертовски больно слышать, потому что прошло слишком много времени, и казалось, что мы возвращаемся в более счастливые дни.

Дни, которые прожгли мой мозг. Прожгли мою душу.

Я не двинулся с места, несмотря на желание снова убежать к чертовой матери, зная, что этот момент разрушит хрупкие барьеры, которые я воздвиг, чтобы обезопасить себя. Чтобы заставить себя никогда не чувствовать того, что я чувствовал в тот день девять лет назад.

Рыдания Билли усилились, но на ее щеки вернулся румянец, пока мы продолжали обнимать и укачивать ее. — Наша дочь. Наша маленькая девочка умерла, — плакала она.

Моя грудь болела, сжималась от боли и натиска. — Я знаю, детка, — прошептал я, крепче сжимая ее, пока мы трое не стали почти одним целым. — Я знаю. И мне разбивает сердце, что мы так и не успели с ней познакомиться. Подержать ее. Но я обещаю тебе: она была и остается любимой.

— Мы любили ее, и мы любим тебя, — пробормотал Анджело. — Нашуpiccolo.

Дрожь Билли немного утихла, ее всхлипы тоже стали тише, пока она окончательно не обмякла между нами, позволяя себе раствориться в наших объятиях. — Мы действительно любим тебя, — прошептал я ей на ухо. — Любовь никогда не была проблемой.

— Наша любовь помогла мне пройти через многое, — прошептала она в ответ, и гребаное облегчение, которое я почувствовал от того, что она вернулась к нам настолько, чтобы завести разговор, было огромным. — Но я не знаю, как пройти через это. Я, честно говоря, не знаю, смогу ли.

Она тоже любила Грейсона, и я жалел, что не свернул ему чертову шею. Я боялся, что Билли разобьет сердца участников моей группы; я никогда не думал, что все будет наоборот.

— Грейсон рос, как я, — сказал Анджело, его хватка нисколько не ослабла. — В плохой семье. Той, которая вынудила его попасть в ситуацию, в которой он, вероятно, не хотел оказаться. Я не оправдываю случившееся, но, возможно, тебе станет легче, если ты услышишь его версию случившегося. Он не знал тебя тогда, Белла. Конечно, это не оправдание, но он просто делал свою работу.

Ее сдавленный всхлип эхом разнесся по комнате, влага капала мне на плечо от слез, которые она непрерывно проливала. — Я знаю, ты прав, но все, что я чувствую, это боль и гнев. Я так и не пережила смерть Пенелопы. Вот почему мне сейчас нужна гребаная терапия. И это просто снова вызывает невыносимую боль, не говоря уже об одиночестве и предательстве, которые я чувствовала, когда оплакивала ее в одиночестве.

Теперь мой гнев был направлен на самого себя. — Мы не можем вернуться назад во времени, — сказал я хрипло, — но я чертовски уверен, что хотел бы это сделать. Прости меня, Билли. Мне чертовски жаль.