— Ну, она просто журналист, который хочет раскопать интересную историю? Или журналист, готовый написать разгромный материал в любом случае, что бы ты ни сказал? — она ненадолго умолкает. — А может, она вообще никакая не журналистка?

— А кто тогда? — удивлённо спрашиваю я.

Она тихо смеётся.

— О, наивное дитя. Это ведь так говорят, да? Никогда не теряй своей наивности. Ты хоть представляешь, сколько у нас конкурентов, которые только и ждут, чтобы раздобыть инсайдерскую информацию, да не просто так, а чтобы обратить наши технологии против нас? Будь собой, но следи за ней внимательно. Если заметишь что-то странное, сразу докладывай мне. Я бы не удивилась, если бы выяснилось, что она на самом деле работает на кого-то из соперников, например, на «Титан» или даже на «Химеру», и пытается выкрасть наши идеи.

— Будет сделано, — отвечаю я и отключаю связь, прежде чем она успевает сказать что-то ещё. Её голограмма мерцает и растворяется в воздухе.

Я выдыхаю, наливаю себе ещё один бокал и выбираюсь из костюма, желая наконец-то оставить этот день позади.

Думаю о том, что принесёт завтрашний день.

И гадаю, приснится ли она мне снова.

ГЛАВА 6

МИЯ

В последний раз, когда я видела Нью-Йорк, он был в огне.

Не в буквальном смысле — хотя пожары тогда тоже были, горели машины, горели здания, горели флаги. Но больше всего мне запомнился другой огонь: лихорадочный страх в глазах людей, ощущение, будто город вибрирует от едва сдерживаемого насилия. Это был 2034 год. Мне было двадцать три, я всего три года как начала карьеру, и МИ-6 отправили меня вызволить британского агента, внедрённого в то, что осталось от Госдепартамента. Миссия должна была пройти просто. Тихая передача в отеле на Верхнем Вест-Сайде, поездка на частный аэродром в Нью-Джерси, и мы бы улетели прежде, чем кто-либо заметил, что его нет.

Вместо этого я провела четыре дня, уворачиваясь от военных блокпостов и дронов наблюдения, наблюдая, как солдаты в американской форме обращаются с американскими гражданами, словно с вражескими комбатантами. Я убила двоих агентов МВБ8, чтобы вытащить нас оттуда: одного голыми руками, другого — поцелуем. Агент благополучно вернулся домой. Я тоже вернулась. Но что-то я оставила в том пылающем городе — последний осколок наивности насчёт того, на что способны правительства, когда перестают делать вид, что служат своему народу.

Это было шесть лет назад.

Другая Америка.

Другая я.

Сейчас, пока самолёт снижается сквозь пелену осенних облаков, я прижимаюсь лбом к иллюминатору и пытаюсь сопоставить то, что вижу сейчас, с тем, что помню.

Нью-Йорк в 2040 году — город противоречий. С высоты он выглядит почти нормально. Знакомый силуэт Манхэттена, поднимающийся над водой, Статуя Свободы по-прежнему отважно держит свой факел, сетка улиц и проспектов, которую я изучала по картам ещё до того, как впервые приехала сюда. Город, который никогда не спит, никогда не плачет.

Но по мере того, как мы снижаемся, начинают проступать шрамы города. Сверкающие новые башни стоят бок о бок с полуразрушенными зданиями, а в силуэте горизонта зияют провалы там, где раньше находились достопримечательности, — пустые участки, которые так и не восстановили. И мемориалы тому, что произошло здесь в тёмные годы автократии и фашизма.

Пилот объявляет о заходе на посадку в аэропорт имени Джона Ф. Кеннеди, и я откидываюсь на спинку кресла, растирая бёдра руками и снова делая дыхательные упражнения. Тревога порой одолевает.

Я путешествую как Мия Бакстер, журналистка, а это значит, что я лечу экономклассом и выгляжу так, будто только что пересекла Атлантику в консервной банке с сардинами. Никаких чартерных рейсов МИ-6 для нелегальных сотрудников, ни даже бизнес-класса. Только я, триста других пассажиров и запах рециркулированного воздуха.

И всё же… в этом есть своя особенность. Несмотря на долбанную тревогу, мне это правда нравится.

Волнение нарастало с тех пор, как мы взлетели из Хитроу. Это щекочущая энергия в груди, такая, какой я не ощущала уже несколько месяцев. Ни разу после Минска, после подачи документов, после того, как я начала задаваться вопросом, смогу ли когда-нибудь снова почувствовать себя собой. Но сейчас, здесь, во время снижения над городом, который едва не разорвался на части, а потом каким-то образом сумел собраться заново, я ощущаю такую бодрость, о возможности которой почти успела забыть.

Это моё дело. То, в чём я действительно сильна.

И я собираюсь это доказать.

Иммиграционный контроль — это медленное испытание, состоящее из биометрического сканирования и допроса с помощью искусственного интеллекта: своего рода спектакль ради безопасности, который заставляет каждую чувствовать, будто за ней следят, — но на деле никого не ловит. Моя легенда безупречна: документы «Вентедж» и история международных поездок не содержат ничего, что могло бы вызвать подозрения у алгоритмов. Таможенница, уставшая женщина с проседью в волосах, пропускает меня, едва взглянув.