— О, ну прости. Перчатки. Это всё меняет.

Машина плавно кренится, разворачиваясь в сторону Верхнего Вест-Сайда. Впереди вырастает моё здание — шестьдесят этажей стекла и стали, одна из новых ультрароскошных башен, возведённых после реконструкции. Мне принадлежит всё здание целиком, но живу я только в пентхаусе. Поначалу оно целиком принадлежало «Глобал», но я выкупил его, как только вошёл в список миллиардеров (четвёртый миллиардер после экономического краха и последующего восстановления). Не хотел, чтобы они владели всем в моей жизни.

— Я просто говорю, — продолжает Дэнни, — тебе стоило бы хоть иногда отдавать себе должное. Когда я был в Кандагаре, я бы отдал что угодно за такой успех: три спасённые жизни, ни одной жертвы, минимальный ущерб имуществу. Это хороший день, приятель. Отличный день.

— Да, но ты не пуленепробиваемый.

— О, это точно, — ухмыляется Дэнни. — К тому же я просто уродец, и не умею летать. По всем статьям ты меня превосходишь.

Я наконец-то смеюсь, качая головой. Дэнни умеет довести самоуничижение до нового уровня.

Машина мягко опускается на посадочную площадку на крыше здания, прямо над моим пентхаусом. Внизу мерцает город: все эти огни, все эти люди, живущие своими обычными жизнями. Иногда я задумываюсь, каково это. У меня никогда не было такого шанса, даже в юности. По крайней мере, я надеюсь, что моё детство не посчитали бы обычным.

Дэнни глушит двигатель — или то, что заменяет двигатель в транспортном средстве, работающем на магнитной тяге и стоящем дороже истребителя, — и поворачивается ко мне.

— Ладно, теперь наступает та часть, где я провожаю тебя до двери, будто ты моя пара на выпускном вечере, и проверяю, не прячется ли кто-нибудь в твоих кустах.

— У меня нет кустов. Я на шестидесятом этаже.

— Перестань принимать всё буквально, умник, — он распахивает дверь и выходит на посадочную площадку; я следую за ним. Здесь, наверху, ветер резкий, пронизывает насквозь. Дэнни ёжится в куртке, а я не обращаю внимания, ведь холод уже не действует на меня так, как раньше.

Мы идём через крышу к частному лифту, который спустит меня на пару этажей, в мой пентхаус. Шаги Дэнни гулко отдаются от бетона, а мои не издают ни звука. Я научился двигаться бесшумно давным-давно, ещё тогда, когда быть услышанным означало быть найденным, а быть найденным — означало боль. Навыки, приобретённые в юности, имеют свойство оставаться с тобой, даже когда они уже не нужны.

— Знаешь, — говорит Дэнни, когда мы подходим к лифту, — смешно, что я твой телохранитель.

— Что смешного?

— Ты практически неуязвим. Я видел, как ты спасал половину рухнувшего здания. От чего именно я должен тебя защищать?

— От неудобных разговоров.

— Ага. Светская беседа, — он задумчиво кивает. — Настоящий враг.

— Ты даже не представляешь.

Двери лифта открываются, и я захожу внутрь. Дэнни не идет за мной, на этом его работа заканчивается, а мое уединение начинается. Граница между другом и наставником.

— Поспи, — говорит Дэнни, придерживая дверь одной рукой. — И поешь чего-нибудь. Выглядишь дерьмово.

Я фыркаю.

— Спасибо, Дэнни.

— Для этого я здесь. Чтобы утешать, держать в узде твоё чудовищное самомнение и следить за тем, чтобы оно не вырвалось, — он отступает, и дверь начинает закрываться. — Завтра в то же время?

— Завтра в то же время.

Лифт на мгновение замирает, а затем двери открываются, и я вхожу в свою квартиру — свой пентхаус, свою золотую клетку.

Свет включается автоматически, мягко и тепло освещая пространство, которое словно сошло с обложки журнала. Окна от пола до потолка с видом на Центральный парк, итальянская кожаная мебель в приятных серых цветах, огромная кухня, которой я почти не пользуюсь, разве что иногда посреди ночи поджариваю хлеб с сыром на гриле, спальня, в которой я ворочаюсь с боку на бок, гостевые комнаты, которые никогда не используются, картины на стенах, которые выбрал кто-то другой, потому что мне было лень высказывать свое мнение.

Тишина такая громкая, что звенит в ушах.

Я на мгновение замираю в прихожей, позволяя тишине окутать меня. Маска все еще на мне — я чувствую ее, эту тщательно надетую на лицо невозмутимость, эту улыбку, которая автоматически появляется на моем лице, чтобы подчеркнуть, что я хороший парень, — и мне приходится приложить сознательное усилие, чтобы сбросить ее. Расслабить челюсти, опустить плечи, перестать играть на публику, которой здесь нет.

И все же я продолжаю играть для себя.

В этот час окна — словно темные зеркала, в которых отражается мой собственный образ. Я выгляжу уставшим, может быть, даже дерьмово, как сказал Дэнни. Я выгляжу именно так, как есть на самом деле, как человек, который сегодня поймал кран и спас три жизни, но все равно чувствует пустоту внутри.

Подхожу к окну и стою там, глядя на город, на все эти огни, на все эти жизни.