— Всё хорошо, — шепчу я, зная, что в этот раз могу не достучаться до него, но зная также, что какая-то часть его всё ещё внутри, всё ещё слышит меня. — Всё хорошо, Нейт. Я прощаю тебя.

Что-то мелькает в его глазах.

— Я прощаю тебя, — повторяю я, или пытаюсь — воздуха больше нет, слова — всего лишь формы, которые складывают мои губы, — за Кала. За это. За всё.

Он моргает. Качает головой.

— Милкшейк, — шепчу я.

Вспышка становится дрожью. Всё его тело содрогается. А затем…

Он отпускает.

Я вдыхаю так резко, что это похоже на глоток битого стекла — кашляю, хватаю ртом воздух, и когда поднимаю на него взгляд сквозь поток слёз, его лицо изменилось. Пустота растрескивается, словно яичная скорлупа. Его глаза влажные. Руки теперь бешено трясутся, и он смотрит на них так, будто не узнаёт, будто они принадлежат кому-то другому.

— Мия, — выдыхает он. Его голос ломается. — Боже. Мия.

— Вот ты где, — выдавливаю я, и я тоже теперь плачу, или, может, я плакала всё это время — трудно сказать, когда один глаз заплыл, а второй застилают слёзы и кровь. — Вот ты где.

Он тянется ко мне — на этот раз нежно, так нежно, его пальцы касаются моей разбитой щеки.

— Я почти…

— Но ты не сделал этого, — хрипло шепчу я. — Ты…

Резкий электронный писк обрывает мгновение.

Джулия. Она лихорадочно нажимает кнопки на своём пульте, её самообладание наконец даёт трещину.

— Авангард. Подчинись. Я сказала — подчинись…

Нейт движется так быстро, что превращается в размытое пятно.

Секунду назад он стоит передо мной — и вот он уже через всю комнату, пульт раздавлен в его кулаке в мелкие осколки. Джулия ахает, отшатывается, но он уже схватил её за волосы и поднял над полом. Её ноги беспомощно болтаются в воздухе, туфли слетают. Она царапает его запястье, издавая звуки, которых я никогда от неё не слышала — высокие, панические, человеческие.

— Марш! — визжит она. — Вызови Парагона! Подкрепление, НЕМЕДЛЕННО!

Я вижу лицо Марша — бледное, перепуганное — и он вылетает из комнаты.

— Думаешь, ты можешь просто… — Джулия теперь рычит, даже вися в хватке Нейта, её волосы натянуты до предела на краснеющем скальпе. — Ты мой, Авангард. Я тебя создала. И я могу тебя уничтожить так же легко!

Нейт швыряет её, будто котёнка.

Она врезается в стену так сильно, что штукатурка проминается, и падает на пол бесформенным комком. Он даже не смотрит на неё — он уже движется, бежит за Маршем.

— Ремни, — кричу я ему вслед, голос всё ещё сорванный. — Нейт, ремни…

Он останавливается и возвращается, пересекает комнату в два шага — и металлические пряжки лопаются, как пластик, под его руками. Мои запястья чуть ли не вскрикивают от облегчения, кровь приливает к пальцам.

— Сиди здесь, — говорит он, челюсть сжата, взгляд жёсткий. — Мне нужно разобраться с Маршем.

Я открываю рот, чтобы окликнуть его, но его уже нет — он исчезает через комнату наблюдения и скрывается в коридоре.

Спустя секунды я слышу крик. Не знаю Марша, чтобы узнать его голос, но я узнаю ужас, когда слышу его. Крики поднимаются выше, затем обрываются — резко, сменяясь звуками, которые я не хочу опознавать. Влажными звуками.

Окончательными звуками.

Это отвратительно, но заслуженно, и я чувствую укол удовлетворения.

Стон привлекает моё внимание из угла комнаты.

Джулия пытается подняться на ноги. Её волосы выбились из идеального пучка, по лбу стекает кровь. Она что-то бормочет — вызывает охрану по какому-то подкожному коммуникатору, возможно, или просто проклинает существование Нейта.

Я собираюсь волю и встаю. Ноги не хотят держать, рёбра кричат при каждом вдохе. Но я поднимаюсь, шатаясь пересекаю комнату, и когда Джулия наконец поднимает взгляд, я стою прямо перед ней.

— Ты… — начинает она.

Я грубо хватаю её лицо обеими руками, впиваясь ногтями в кожу.

И прижимаюсь своими губами к её — и целую.

Это месть, чистая и простая — пятнадцать лет изоляции, ярости и горя, вложенные в одно это действие. Я делаю так, чтобы поцелуй был глубоким. Делаю так, чтобы он засчитался.

Когда отстраняюсь, глаза Джулии уже широко распахнуты.

— Нет! — вскрикивает она. — Ты не могла. Ты…

Я знаю, требуется время, чтобы умереть, но на ней это действует быстро. Её руки взлетают к горлу. Её рот открывается и закрывается, пена пузырится на губах, и она издаёт булькающий звук — то ли моё имя, то ли проклятие, то ли просто звук того, как её тело осознаёт, что я сделала.

Она умирает.

Я смотрю, как она лежит на белом полу, пытаясь вдохнуть, её дизайнерская одежда впитывает слюну и желчь, и думаю о Кале. О лицах Байо и Кэт на тех фотографиях. О каждом синяке на моём теле, о каждом вопросе, который Келлер задавал, пока его кулаки вели разговор.

— Это за всех них, — шепчу я.

Я не остаюсь смотреть, как она умирает.

Ковыляю, прихрамывая, в хаос коридора.