Он смотрит на меня удивлённо — так, словно никто никогда не задавал ему этот вопрос. И я начинаю подозревать, что так оно и есть.

— Я?

— Да. Чего хочешь ты? Что тебе нужно?

Он проводит языком по губам, вглядывается в моё лицо, будто проверяя, всерьёз ли я спрашиваю.

— Я хочу быть человеком, — тихо, но твёрдо произносит он. — Не символом. Не активом. Не оружием, которое наводят на любую цель, пока это кому-то выгодно. — Он снова опускает бокал на плед. — Хочу сам принимать решения. Хочу понять, кто я, когда не обязан быть тем, кем меня сделали.

— Ты — это ты, — говорю я. — Тот, кто сейчас сидит здесь. Тот, кого я видела в Монтане. Испуганный, но храбрый мальчишка, который решил защитить сестру — и так и не перестал никого защищать. Вот ты какой, Нейт Уитейкер. Человек, у которого есть свобода воли. Человек, который по-прежнему вправе выбирать.

— Правда? — его смех звучит глухо, и мои слова будто отскакивают от него, не находя опоры. — Иногда я не уверен. Иногда во мне поднимается эта тьма, и я не знаю: это моё или просто программа. Калибровки путают мысли, стирают границу между тем, кто я есть, и тем, кем они хотят меня сделать.

Я тянусь к его руке — чтобы утешить его и чтобы самой хоть немного обрести опору. Мне правда нужно, чтобы он отыскал эту чёртову границу.

Но когда его пальцы смыкаются вокруг моих, тёплые и надёжные, все страхи на миг рассыпаются, и что-то внутри меня едва слышно хрустит.

Чёрт возьми, кажется, я в него влюбляюсь.

Наверное, это началось ещё тогда, когда он приготовил мне жареный сыр, а может, и раньше. И с каждым новым фрагментом разведданных, с каждой добытой крупицей истины я забиваю ещё один гвоздь в его гроб. Или в свой.

Когда всё закончится, кому-то придётся его нейтрализовать.

Я смотрю на наши переплетённые пальцы. На мужчину, который привёз меня к Статуе Свободы, потому что хотел показать что-то редкое и прекрасное. На объект, который может стать оружием, из-за которого Лондон будет вынужден действовать, который в итоге может оказаться на мушке — в том числе и у меня, как бы сильно я…

Люблю его.

Мысль змеёй скользит по сознанию, грозя всё разрушить.

Нет.

Я не люблю его. Не имею права.

Я вообще не знаю, что такое любовь.

Он — цель. И всегда будет только целью.

И всё же я продолжаю лгать самой себе.

— Мне нужно тебе кое-что сказать, — слова вырываются сами, будто живут отдельно от меня.

Нейт смотрит на меня, ждёт, и я чувствую, как на плечи ложится весь груз: Капур, Парагон, «Прометей» — всё это балансирует на самом краю языка. Ложь, слой за слоем, столько лжи.

Но эти слова так и не слетают с губ. Если я скажу правду, я раскрою себя, миссия рухнет, а то хрупкое, что между нами зарождается, разлетится на столько осколков, что собрать их обратно не выйдет ни за что.

Поэтому я проглатываю признание и даю ему что-то меньшее. Меньшее, но не менее настоящее.

— Я боюсь, — шепчу, глядя на наши руки. — Того, что между нами происходит. Того, насколько сильно я… — я замолкаю, начинаю заново. — Ты, наверное, уже и так понял, но… я не умею это… Не умею сближаться. Впускать людей. Я не для этого создана.

Его лицо смягчается.

— И я не для этого, дорогая.

— Но вот мы здесь.

— Мы здесь.

Он притягивает меня ближе, прижимает к своему боку, а свечи по-прежнему мерцают, и город гудит где-то внизу. Я позволяю себе прильнуть к нему, к этому теплу и надёжности — хоть и знаю, что это не навсегда.

— Что бы ни случилось, — тихо говорит он, — что бы они ни пытались из меня сделать… я хочу, чтобы ты знала одну вещь.

— Какую?

— Это, — его рука крепче обнимает меня. — Мы с тобой. Это самое настоящее, что есть в моей жизни. Единственное, что по-настоящему моё.

Да убейте меня прямо сейчас.

В горле встаёт ком. Я так отчаянно хочу сказать ему правду. Выложить всё разом, предупредить о том, что надвигается.

Но агенты не имеют права хотеть. Особенно агенты под прикрытием. Мы следуем приказам. Выполняем задачи. Мы — призраки этого испорченного мира, и мы жертвуем всем, чем нужно, чтобы дело было сделано.

А иногда эти жертвы отнимают у нас всё.

Поэтому я молчу. Просто прижимаюсь к нему крепче и смотрю, как огни гавани расплываются перед глазами сквозь слёзы, которые я не позволю себе пролить.

ГЛАВА 30

АВАНГАРД

Из огромного телевизора гремит «Шоу Маппетов», и Мия смеётся — громким, живым смехом, от которого у меня в груди будто расправляются крылья. На экране Кермит отчаянно пытается представить приглашённую звезду, а за кулисами творится полный хаос.

— Не могу поверить, что ты никогда этого не видела, — я притягиваю её поближе к себе на диване. На ней одна из моих футболок, нижнее бельё и больше ничего; босые ноги поджаты, волосы ещё влажные после душа, в который мы заходили вместе двадцать минут назад.