Рапорт вышел на две страницы. Я писал так, как просил Шалва. Выехал. Был остановлен. Получил предупреждение от помощника начальника заставы Дейнеки о прорыве шести нарушителей. Принял решение следовать дальше. На таком-то километре обнаружил на проезжей части человека, подающего сигнал к остановке. Оценив обстановку как угрозу нападения, приказал водителю не останавливаться. При попытке водителя объехать препятствие лично удержал руль. Совершил наезд.

Дальше — стрельба, подножка, обрез, двенадцать выстрелов, по журналу оружейки.

Я подумал секунду и написал: израсходовано двенадцать патронов.

Пусть будет как в журнале. Расхождения в мелочах — это как раз то, за что цепляются следователи.

Потом отход, наблюдение, возвращение, осмотр следа до ручья, обнаружение двух тел, прибытие пограничного наряда под командованием тов. Дейнеки М. З.

Подписался. Поставил дату.

Колыванов всё ещё мучился со второй страницей. Он уже испортил три листа, дважды просил новый, вздыхал так, что колебалось пламя лампы, и время от времени шевелил губами, проговаривая то, что писал.

Времени у меня было ещё много.

И я взял новый лист.

Потому что мне вдруг пришло в голову, что момент — идеальный.

Полк на ушах. По берегу ходят наряды, посты стоят на дорогах, взвод мой прочёсывает плавни. Завтра будет разбор, послезавтра следователь, а потом всё уляжется, и начальство неделю будет ходить довольное собой.

А у меня, послезавтра последняя пятница марта, радио окно со Сталиным.

Рапорт.

Прошу согласовать проведение ночных тактических занятий с личным составом вверенного мне взвода в ночь с 29 на 30 марта сего года.

Я писал, и всё складывалось одно к одному, само собой, как будто кто-то заранее подобрал ключи ко всем замкам.

Содержание занятий.

Первое: марш-бросок на двадцать пять километров с полной выкладкой в тёмное время суток, без дорог, с соблюдением скрытности. Оценка марша по пятибальной шкале, список нарушений для исправления.

Второе: скрытный выход к условно охраняемому объекту. В качестве объекта прошу использовать недостроенное сооружение номер такой-то на дальнем фланге укрепрайона, ранее предоставленное для занятий комбатом Зотовым. Гарнизон не выставлять; обозначить часовых деревянными ростовыми мишенями. Снайперской паре — поражение мишеней в условиях ограниченной видимости.

Третье.

Тут я на секунду остановился, потому что дальше надо было написать то самое.

И написал — ровно, тем же почерком, без нажима, третьим пунктом из четырёх, между снайперами и разбором занятий.

Третье: развёртывание радиостанции ПР-2 в полевых условиях и проведение учебного радиообмена. Личный состав взвода не имеет опыта работы со средствами связи в отрыве от расположения. Прошу разрешить получение радиостанции из узла связи полка на время занятий с закреплением за красноармейцем Звонарёвым в качестве обучаемого радиста.

Четвёртое: разбор занятий на месте, возвращение в расположение к утреннему построению.

Я перечитал.

Всё было чисто. Ни одного лишнего слова, ни одной причины отказать. Занятия по плану, который сам же особый отдел и одобрил, на объекте, который мне и так отдали, с рацией, которая за мной числится и на которой я обязан уметь работать, — а взвод обязан уметь её разворачивать.

И ночь с двадцать девятого на тридцатое.

Я подписал рапорт, положил его поверх первого и посмотрел на Колыванова.

Тот как раз посадил четвёртую кляксу и застонал.

— Петро.

— Га?

— Давай еще раз. Продиктую с начала, а ты пиши помедленнее.

***

Взвод вернулся заполночь. Я не спал, как только услышал топот дневального, тут же подорвался.

На КПП мы с Олейниковым оказались одновременно.

Они шли по двое, растянувшись, — сорок человек, мокрые до нитки, облепленные глиной по грудь, с винтовками стволами вниз. Все на месте, все живые! У четверых я увидел автоматы, снайперы несли обмотанные мешковиной Мосинки с прицелами. Пар шёл от них, как от лошадей.

Фомин выступил вперёд, попытался вытянуться и не смог — качнулся.

— Товарищ командир полка, взвод с прочёсывания...

И тут увидел меня.

И, ей-богу, я в жизни не думал, что этот каменный человек умеет так меняться в лице.

— Товарищ командир! Живой!

— Потом доложишь — махнул Олейников осознав момент.

Строй сломался мгновенно. Ко мне полезли — Ткач, Гнатюк, Цыганков, все заглядывали в лицо, будто проверял, я это или не я.

— Нам сказали, машину расстреляли...

— Кто?

— Встречная попутка с молокозавода шла.

— А Петро? Петро живой?

— Живой ваш Петро, — сказал я. — Отставить базар, взвод! Стройся.

Построились.

— Докладывай, — сказал Олейников Фомину.

И Фомин доложил — а потом строй начал добавлять, перебивая друг друга, и в итоге картина сложилась такая.

Взвод подняли по тревоге около семи. Фомин вывел людей за двенадцать минут и повёл вдоль Днестра вниз по течению, навстречу пограничникам, — как приказано, прочёсывать полосу.

К девяти вышли туда, где в реку впадает тот самый ручей. Там и встретились с помкомвзода Соловьевым.

— Они сначала на нас винтовки навёли, — сказал Фомин. — Темно, кто идёт, не разобрать. Хорошо Гнатюк заорал.

А дальше их пёс взял след.