Полоцкий молча подвинул тарелку ближе, а за ней и розетку с вареньем. Потом долил чаю. На трапезу — если, конечно, это можно было так назвать — он смотрел все с тем же спокойным интересом, но я краем глаза заметил, как его взгляд задержался то ли на руках, то ли на второй чашке, которую я осушил в три глотка.

Ничего не сказал. Но явно что-то для себя запомнил — и не только про манеры, которые я определенно демонстрировал не с лучшей стороны.

— Статский советник, значит. — Я заставил себя хотя бы ради приличия оставить на столе последний калач и сел поудобнее. — И по какому же ведомству, ваше высокородие? Если у вас такие умельцы, что мертвого, считай, человека за ночь на ноги ставят?

— Давай уж по-простому — Сергей Иванович. Не люблю я эти политесы.

Полоцкий перешел на «ты». Так же, как вдруг вспомнил про Туркестан — словно и без умысла, но неспроста. То ли прощупывал, то ли зачем-то подбирался поближе, будто кошка к воробью. И второй вариант мне, признаться, нравился куда меньше: такого подпустишь — сожрет и не подавится.

Полоцкий улыбнулся — а глаза его не улыбались. И на вопрос про ведомство не ответил.

— Как пожелаете. — Я чуть склонил голову. И тут же отвернулся, чтобы не смотреть на сиротливо скучавший на тарелке калач. — Так по какому?..

— По важному, Петр Алексеевич. Всему свое время. А пока вопросы здесь задаю я — с твоего позволения.

Позволение мое, конечно же, никого не беспокоило. Только деваться все равно было некуда — не бежать же на улицу в одних брюках.

— Интересный ты человек, Петр Алексеевич. И образование какое-никакое имеется, и повоевать успел — целый георгиевский кавалер. А все в простых сыскарях болтаешься. — Полоцкий посмотрел куда-то вдаль, будто сквозь стену напротив. — Почему из армии ушел?

Я поморщился. Не оттого, что воспоминание было неприятное — к нему я давно привык. Полоцкий, чтоб его, и так уже все знал. И ковырять ему вздумалось не биографию, а меня самого.

— Климат не понравился. — Я пожал плечами. — Обратно захотелось, на родные болота.

— Болота, говоришь? — Седые брови приподнялись вверх. — А я-то другое слышал. Про одно досадное недоразумение… Зачем капитана на дуэль вызвал?

— Много вопросов задавал, ваше высокородие.

Слова вырвались быстрее, чем я успел подумать. И впору было бы откусить себе язык — тут же, на месте, чтобы не болтал лишнего. Но Полоцкий почему-то нисколько не разозлился. Наоборот — снова заулыбался, и в глазах его мелькнуло…

Нет, не одобрение, конечно — откуда бы ему там взяться?

— И как тебя еще и из сыска не выперли, с таким-то норовом? — задумчиво проговорил он. И вдруг посерьезнел. — Я слышал, ты вчера душегуба ловил. Как догадался?

От неожиданности я едва не поперхнулся чаем. Круто сменилась беседа, еще как круто. И вроде безо всякой на то причины.

Но, видимо, для этого-то меня сюда и… Доставили — иначе не скажешь.

— Да чего там догадываться, Сергей Иванович, — вздохнул я. — Эта паскуда людей рвала. Раз в месяц, на полнолуние, как по календарю. Только февраль пропустил.

— Не пропустил. Как выяснилось. — Полоцкий еще сильнее помрачнел. Потом вдруг тряхнул головой, будто одергивая себя — и снова повернулся ко мне. — Так кто ж тебя покалечил? Видел? Описать сможешь?

Такое попробуй опиши… Не человек, хоть в одежде ходит — но и не зверь. Что-то между. От одного воспоминания о желтоглазой твари пальцы сами вцепились в подлокотники кресла, а желудок сжался, еще крепче обнимая съеденные недавно калачи.

— Смогу, — ответил я. — Только вы мне, пожалуй, не поверите.

— А ты попробуй, Петр Алексеевич. Чего раньше времени-то решать?

И я вдруг почему-то сразу понял — поверит. Ну, или хотя бы дослушает до конца. И не из учтивости или природной доброты, а потому, что сам за жизнь повидал всякое. В том числе и такое, чего с точки зрения нормального человека и вовсе быть не может.

Вроде людей, что бегают на четвереньках.

— Чертовщина там была, Сергей Иванович. Форменная чертовщина. — Я отставил чашку. — Сам бы подумал, что вранье, так ведь своими глазами видел — вот прямо как вас сейчас вижу. По всему выходит, что и бедолаг тех, и меня один и тот же душегуб порвал. И не человек, а нечисть какая-то! Морда страшная, ручищи — вот такие. — Я жестом изобразил пальцы вдвое длиннее своих. — И глазищи желтые.

— Нечисть — это ты, Петр Алексеевич, самую суть ухватил. По всем признакам — дикий волколак.

— Скажете тоже. — Я невольно хмыкнул. — Волколак. Это как в сказках, что ли?

— Нет, Петр Алексеевич. Не в сказках. — Полоцкий протяжно вздохнул и откинулся обратно на спинку кресла. — К моему глубочайшему сожалению — совсем не в сказках.

Глава 3

Я почему-то даже не удивился.

Не потому, что и сам догадывался — хотя, положа руку на сердце, что-то такое в голове уже крутилось. Просто, видимо, истратил весь положенный человеку запас недоумения где-то между шрамами, которых вчера не было, и лохматым ворюгой, что пытался стащить мой бумажник.

Удивился бы — да нечем уже оказалось.