— На Апрашку, — ответил тот, поправляя фуражку. — Посмотрим, чего там да как.

— Ну, съездить-то можно. — Я с сомнением покачал головой. — Только там уже ничего не найдешь. И спросить некого.

— Тебе, может, и некого. — Полоцкий улыбнулся. Мягко, но как-то неровно, одной стороной лица. — А мне один господин чего-нибудь да непременно расскажет.

Я хотел спросить — какой еще господин? — Но промолчал. Полоцкий и так сказал явно побольше, чем собирался.

Тришка по-хозяйски щелкнул поводьями, и каурая взяла с места ровной рысью. Я привычно вытянул правую ногу, устраиваясь поудобнее. На здоровье жаловаться мне, слава богу, грех — двадцать пять лет, не старик. Но порой колено все же давало о себе знать. Тупая, ноющая дрянь — напоминание о шрапнели, которую я таскал с собой уже шестой год. Стоило побегать, потопать по мостовой, особенно по холоду — и назавтра нога гудела так, что хотелось сесть и не вставать.

Должна болеть. Вчера я отбегал столько, сколько обычно и за полгода не набиралось.

Должна — но не болела.

Глава 4

Коляска ехала вдоль Фонтанки, а я все смотрел на знакомый город — и не узнавал.

Точнее, узнавал заново. Те же дома, те же фасады в четыре-пять этажей, та же набережная в граните, по которой я за четыре года в сыскном исходил, наверное, не одну сотню верст. Все на месте — и все не так. Будто кто-то вынул из рамы репродукцию, провисевшую на стене четверть века — и тайком заменил на подлинник.

С первого взгляда не отличишь — но если знать…

Навстречу по тротуару шагала богато одетая дама — короткое пальто с меховой отделкой, перчатки, сапожки на каблуке. Ее обходили. Сначала я решил, что из-за здоровенного шелкового зонта, который она зачем-то прихватила с собой на прогулку. Но нет — обходили заранее, а кто-то и за целый десяток шагов начинал принимать чуть в сторону. Не глядя, не думая — ноги несли сами.

Я присмотрелся. Самая обычная женщина лет сорока с небольшим — то ли купчиха, то ли супруга какого-нибудь важного чиновника вроде Полоцкого. Ни хвоста под юбкой, ни копыт. Уши — обычные, человеческие, не чета Тришкиным. Разве что бледная уж больно и худосочная — может, болеет чем?

И тут меня будто из ведра окатили.

Она не отражалась в витрине. Стекло бакалейной лавки поймало кусок тротуара — я видел людей, видел низ нашей коляски и ноги лошади. Видел мальчишку-разносчика с корзиной. А ее — нет. Женщина шла рядом с остальными, шуршала юбками, придерживала зонт — а витрина в упор отказывалась ее замечать.

— Что, сообразил? — Полоцкий ухмыльнулся, перехватив мой взгляд. И с явным любопытством добавил: — Еще найдешь?

Я уже и так искал вовсю. Глаз наметан — карманника в толпе на раз вычислю, на Сенной и Лиговке и не такому научишься. Но тут задачка посложнее. Одно дело высматривать рожу, которая шарит взглядом по чужим карманам и сумкам, и совсем другое — искать невесть что, когда даже не знаешь, куда именно надо смотреть.

На тротуаре — никого. То есть, конечно, народ мимо шел — обычный петербургский люд, и ни в ком из них я не мог разглядеть ничего такого. Поднял взгляд выше — по окнам. Блестят, отсвечивают — не видно. Только одно открыто нараспашку, несмотря на апрельский холодок — и на подоконнике сидит котяра. Здоровенный, рыжий, как бы не в полтора раза больше обычного. Смотрит на нашу коляску и провожает взглядом — медленно, внимательно, будто считает что-то про себя.

Присмотреться я не успел — проехали.

Коляска повернула на Аничков мост, и я зацепил взглядом фигурку на крыше четырехэтажного дома. Вроде обычный малец — ну мало ли зачем ему понадобилось забраться на крышу, я и сам в его годы лазил будь здоров.

Только бородища — чуть ли не по пояс. Как у дьякона.

Почуял. Сверкнули зеленые глаза — два огонька, яркие даже при дневном свете — и странный коротышка исчез. Не убежал, не спрятался за печной трубой, а просто пропал, будто провалился сквозь кровлю. Был — и нету. Только голуби, сидевшие рядком на коньке, шарахнулись в стороны.

— Домовой, — пояснил Полоцкий, заметив, как я таращусь назад. — Шею не сверни, Петр Алексеевич.

Он откинулся на сиденье, развалился и наблюдал со мной с интересом, который даже не пытался скрыть. То ли просто развлекался, то ли экзамен устроил — а если так, то его непременно надо пройти.

Я снова уставился во все глаза.

И увидел. На набережной — внизу, где обычно причаливают баржи и лодки. Отражение в реке рябило, волны искрились в лучах солнца — так, что глазам становилось больно — но я все-таки разглядел тонкие силуэты. Изящные, хрупкие — слишком легкие для людей, будто прозрачные. У самой воды.

— Вот там! — Я вытянул руку и ткнул пальцем. Неприлично, конечно — но тут уж не до манер. — Кто это, Сергей Иванович… русалки?

— Да какие же это русалки? Они утром не вылезают, — рассмеялся Полоцкий. Но разочарования я в его голосе не услышал — только веселье. — Но хороши барышни, спору нет.