Медный всадник стоял на своей гранитной скале — так, как стоял сотню с лишним лет. Конь с поднятыми передними копытами, и давно почивший государь на его спине. Лавровый венок, протянутая рука, взгляд на запад. Бронза, гранит и лунный свет.

Памятник. Просто памятник.

Но голос шел оттуда.

— А-а-а… это вы. Доброй ночи, ваше величество, — вздохнул старик. Уже без особого удивления, но с осторожностью — так обычно говорят с высоким начальством, нагрянувшим без предупреждения. И тут же продолжил, разом сменив тон на тоскливо-канцелярский: — Вынужден огорчить. Путь этого достойного молодого человека, увы, завершен. И я имею полное право…

— Нет у тебя тут никаких прав.

Снова сердитая бронза — как молотом по наковальне. По мостовой вдруг хлестнуло ветром, и даже саквояж у тела сыскаря будто бы сам собой захлопнулся, проглотив бумаги. Старик осекся на полуслове, чуть втянув голову в плечи.

Но тут же снова взял себя в руки.

— Помилуйте, ваше величество, — сказал он, и в голосе появилось что-то вроде обиды. Учтивое, но вполне осязаемое недовольство служивого человека, которому вдруг решили помешать делать его работу. — Так нельзя. Я пришел за ним. Бумаги оформлены…

— Не разрешаю.

Огромная фигура наверху дернулась. Не сдвинулась с места, нет. Но что-то изменилось — едва уловимо, так, что можно и вовсе не заметить. Тень памятника, лежавшая на мостовой, качнулась, хотя луна стояла неподвижно. Протянутая рука всадника — та самая, указующая на запад — то ли сжалась в кулак, то ли всегда была такая, и просто свет лег иначе.

Старик сделал шаг назад. Маленький, аккуратный, почти незаметный шажок. Глаза его скользнули к набережной — туда, где за гранитным парапетом покачивалась на темной воде лодка.

— Правильно мыслишь, — сказал Всадник, и в лязгающем металлом голосе прозвучало что-то похожее на усмешку. — Садись в свое корыто — и давай отсюда. Покуда я не осерчал.

На несколько мгновений над Сенатской площадью повисла тишина. Такая густая и тягучая, что когда старик аккуратно, не торопясь наклонился к саквояжу и щелкнул замками, звук получился неожиданно громким.

— Как вам будет угодно, — проговорил он.

Одернул сюртук, изобразил учтивый поклон и зашагал обратно к набережной. Бесшумно, как и пришел. Но перед лестницей, ведущей вниз к Неве, вдруг замедлил шаг, развернулся и снова посмотрел на тело у подножья Гром-камня.

— Порядок вещей не нарушить, — сказал он тихо. То ли Всаднику, то ли самому себе. — Кто умер — тот умер. И иначе — никак.

Старик спустился по ступенькам к воде, его лодка отошла от гранитного берега — тихо, без единого всплеска. И тут же пропала, растворившись в тумане над Невой, будто ее тут и вовсе не было.

И стало тихо. Еще тише, чем прежде — ни волн, ни ветра, ни города. Только тело у камня и памятник над ним.

— Не слушай старого дурака, — сказал Всадник.

Голос изменился. Грозный гул ушел — осталась только глубина. Негромкая, спокойная и почти теплая. Так, может быть, звучит город, когда разговаривает сам с собой ночью на пустых набережных.

— Мне виднее. А раз уж так — не окончилась твоя служба, сыскарь Булатов. И не окончится, покуда я не скажу.

Тело у подножья Гром-камня дрогнуло. Грудь поднялась — медленно, с хрипом, а пальцы руки, что до сих пор тянулась к револьверу на мостовой, сжались в кулак. Рот открылся, и из него вышел звук — не стон, не слово.

Вздох.

А с ним вернулись и другие звуки — разом, будто кто-то отдернул занавес. Нева снова зашелестела волной о гранит, ветер рванул с залива, а фонари на Адмиралтейском проспекте вспыхнули тем белесым, неровным и живым светом, каким им и положено гореть. Луна вышла из-за облаков и снова поплыла по небу, неторопливая и равнодушная ко всему, что случилось внизу.

И только Медный всадник на своем камне остался неподвижным. Конь, змея, протянутая рука. Бронза и гранит.

Памятник — просто памятник.

Топот послышался со стороны Адмиралтейства — громкий, тяжелый стук сапог вперемежку с сердитым бряцанием всего того, что служивому люду положено носить на портупее. Краснолицый усатый городовой в расстегнутой шинели выбежал на площадь — и тут же рванул к распростертому у подножья Гром-камня телу.

— Ваше благородие! — позвал он, наклоняясь над сыскарем. — Голубчик, ты как? Живой? Господи Иисусе, да что же…

Городовой отпрянул, будто ошпаренный, потом судорожно нашарил свисток на шнурке и прижал к губам. Через мгновение откуда-то издалека откликнулся второй свисток, потом третий, и где-то за фонарями замелькали плечистые фигуры.

— Сюда! — заорал городовой, срывая голос. — Сюда, братцы! Сыскаря ранили! Карету — подайте карету!

Глава 2