Тришка моргнул. Посмотрел на галстуки в руках. Потом на хозяина. Потом снова на галстуки, будто надеялся, что среди них каким-то чудом обнаружится шинель. И когда она закономерно не обнаружилась — убежал и через минуту вернулся с моей — побитой, в бурых пятнах.

Полоцкий негромко выругался себе под нос и, вздохнув, сам отправился на поиски. А я принялся одеваться. Рубашка — из мягкой белой ткани, явно не из дешевых — пахла мылом и чужим шкафом. Сюртук оказался чуть коротковат в рукавах — Полоцкий был пониже меня, хоть и покрепче в плечах — но носить можно. Галстук я выбрал черный, единственный приличный из четырех, и повязал. Благо, зеркало в гостиной имелось.

И уже через несколько минут на меня оттуда смотрел вполне приличного вида темноволосый молодой человек, который нисколько не напоминал того, кому сейчас полагалось лежать в покойницкой в подвале Мариинской больницы. Разве что лицо чуть бледное — ну так оно и немудрено, после такого-то.

Закончив с галстуком, я обул поданные Тришкой ботинки, поправил шевелюру и на всякий случай снова глянул в зеркало. Ничего, сойдет. Побриться бы только — за ночь щетина успела отрасти так, будто я не трогал ее дня три, не меньше.

Тришка, который терпеливо дожидался у двери, протянул лапу.

— Дай копеечку!

— Обойдешься. — Полоцкий легонько щелкнул его по торчащему уху. — Иди экипаж готовить. Едем.

Шиш метнулся к двери, но у порога обернулся. Посмотрел жалостливо — и одновременно сердито, будто ему задолжали не крохотную монетку, а целый рубль.

— Дай копеечку!

И удрал, не дожидаясь ответа.

— Вечно клянчит. — Полоцкий надел фуражку. — Ты ему не давай — нечего шишей баловать.

Мы спустились по лестнице — широкой, с чугунными перилами и стертыми каменными ступенями — и вышли во двор. Почище тех, что я за четыре года в сыске обошел не одну сотню, но такой же тесный, колодцем. Обычный петербургский двор, и выглядел он до того нормально, до того привычно, что на мгновение все утро показалось мне долгим и путаным сном.

А потом мы вышли через арку на набережную — и сон не кончился.

Солнце ударило в глаза. После полумрака двора-колодца свет казался ослепительным — я зажмурился и на мгновение остановился, придерживаясь рукой за стену. Полоцкий шагнул вперед — видимо, уже давно привык выходить так каждое утро.

Фонтанка в гранитных берегах искрилась под апрельским солнцем. Слева, примерно в сотне шагов, виднелись клодтовские кони на Аничковом — и по мосту уже тянулась вереница экипажей, крошечных отсюда, будто игрушечных. Справа — дома, дома, бесконечная линия фасадов вдоль набережной. Серые, желтые, бурые, один к одному, как гвардейцы на параде. Напротив, через воду, стояло тяжелое пятиэтажное здание — его я тоже знал, проходил мимо не раз.

Литейная часть. Хороший район, спокойный. Не Сенная и не Лиговка, где мне обычно приходилось бывать по службе. Впрочем — а где еще жить господину статскому советнику?

— Пойдем, Петр Алексеевич. — Полоцкий обернулся, не сбавляя шага. — Дела ждать не будут.

У тротуара чуть в стороне стояла коляска — некогда черная, а теперь скорее темно-серая. Самая обычная, ничем не примечательная — в меру грязи на колесах, в меру зелени на латунных деталях. По чину Полоцкому полагался экипаж посолиднее, однако его высокородие явно был не из тех, кто любит пустить пыль в глаза. Поэтому же, видимо, и лошадь его возила, хоть и крепкая, но всего одна. И около нее с упряжью возился…

Я не сразу узнал Тришку. Теперь на нем красовался кафтан, перетянутый широким ремнем из кожи — коротенький, будто сшитый на ребенка. Зато сапожищи были здоровенные, такого размера, что шиш запросто поместился бы в каждый из них целиком. Под стать оказались и огромные перчатки, и фуражка на голове. Видавшая виды, потертая по краям, но еще крепкая. Похоже, Полоцкий когда-то отдал слуге свою, и она скрывала физиономию целиком — только нос торчал.

Ну и уши, ясное дело — такие разве спрячешь?

Когда Тришка вскарабкался на козлы, я даже улыбнулся. Настолько деловитым он вдруг показался, разбирая поводья ловкими лапами. Самый настоящий кучер. Разве что ростом не вышел — ну так и люди ж разные бывают.

Я снова посмотрел на Тришку. Потом на набережную — на извозчиков, на дворника, махавшего метлой вдоль чугунной ограды.

А сколько их тут вообще? Дворник, извозчик, нищий на паперти — любой из них мог оказаться «особым гражданином». И я бы прошел мимо, как проходил всегда.

Целый город. Миллион душ — и бог знает сколько из них не совсем… души.

— Давай, залезай. — Полоцкий распахнул дверцу коляски. — Поехали.

Внутри было тесновато. Вдвоем в самый раз, а вот будь нас больше — пожалуй, пришлось бы сидеть плечом к плечу. С Фонтанки изрядно задувало, но коляска все равно пахла кожей, конским потом и чем-то еще.

Может быть — Тришкой.

Я устроился напротив Полоцкого, скрипнув сиденьем.

— А куда мы едем-то, Сергей Иванович?