Девять ям в чистом поле. Три из них — на этом маршруте. И карточки уже у соседей.

Отходили в темноте, и первые тридцать километров были ещё армией.

Полк шёл колонной, с боковым охранением, с положенными дистанциями. Батарея — три орудия на конной тяге, две повозки, двадцать три человека — шла в хвосте, потому что арьергард. Хамидуллин ухитрился накормить всех горячим в два часа ночи, прямо на большаке, и это был последний горячий обед, который батарея видела за следующие девять суток.

А потом начался большак.

Ковалёв читал про это. Он читал десятки описаний, смотрел кинохронику, слушал в академии. Он думал, что представляет.

Он не представлял.

Дорога на восток была забита на всю ширину и не двигалась. Стояли повозки, грузовики без бензина, санитарные фуры, тракторы с гаубицами, штабные автобусы. Между ними шли люди — не строем, а сплошным потоком, обтекая застрявшее, как вода обтекает камни. Шли раненые. Шли бойцы без оружия и бойцы с оружием, вперемешку, из разных дивизий. Шли беженцы с узлами, с детьми, с коровами на верёвках.

Над этим — раз в час, по расписанию, как трамвай — приходили самолёты, и тогда всё ложилось в кюветы, а потом вставало и шло дальше, и на дороге оставалось то, что оставалось.

Полк втянулся в этот поток и через два часа перестал быть полком.

Ковалёв понял это, когда обнаружил, что за его батареей идут не третий батальон, а какие-то чужие сапёры, а перед ним не штабная колонна, а стадо коров, которое гнала на восток пожилая женщина в мужском пиджаке.

— Батарея, стой! — сказал он. — Сычёв. Съезжаем с дороги. Ищем просёлок.

— Товарищ старший лейтенант, а полк?

— Полка нет, — сказал Ковалёв. — Полк мы найдём у Ветлицы, потому что мост там один, и все придут туда. А по этой дороге мы не пройдём и трёх вёрст, зато нас на ней разбомбят.

Они свернули на просёлок и шли им весь день, обгоняя дорогу.

К мосту у Ветлицы батарея вышла шестого октября в четыре часа дня, и Ковалёв, увидев свои окопы, испытал странное чувство — вроде того, какое бывает, когда возвращаешься домой.

Они были на месте. Отрытые в сентябре, за две недели до, никем не занятые, слегка оплывшие от дождей, но целые: два окопа под орудия на восточном берегу, с секторами на мост и на подход к мосту; ровики под боеприпасы; ход сообщения к лощине. Вешки стояли. Ориентиры — спиленная берёза, угол сарая, столб — были на своих местах.

Ковалёв достал карточку огня.

Дистанция до моста — двести восемьдесят. До угла сарая — четыреста. До поворота дороги — шестьсот двадцать. Всё промерено шагами месяц назад, всё записано, ничего не надо мерить заново.

— Батарея, к бою. По карточке. Двадцать минут.

Развернулись за семнадцать.

А через сорок минут на восточный берег вышла чужая батарея — две сорокапятки, старший лейтенант с чёрным от усталости лицом, сорок человек, — и старший лейтенант, спрыгнув с передка, огляделся и заорал:

— Это чьи ямы?!

— Мои, — сказал Ковалёв.

— Ты Ковалёв?

— Я Ковалёв.

— Двадцать первый полк, старший лейтенант Мамедов. — Он вытащил из-за пазухи мятый листок, и Ковалёв узнал свою собственную карточку огня, переписанную чужой рукой. — Мне это Званцев дал три дня назад. Я думал — бумажка. Я сюда шёл по ней ночью, как по улице.

— Становись правее, — сказал Ковалёв. — Там второй окоп. Сектор — на брод, брод в шестистах ниже. Мост — мой.

— Понял, — сказал Мамедов и побежал к своим.

Немцы вышли к мосту в семнадцать двадцать.

Пошли, как всегда, разведкой: мотоциклы, за ними три бронетранспортёра и танк. Шли по дороге открыто, потому что впереди была толпа отходящих, а не оборона, и это было верно — впереди действительно была толпа.

Толпа хлынула через мост.

И вот тут Ковалёв сделал то, за что потом, до конца жизни, не смог себя ни оправдать, ни осудить.

Он не открыл огонь.

Он не открыл его тридцать пять минут — пока по мосту шли люди. Повозки с ранеными, бабы с узлами, бойцы без оружия, коровы. Если бы он ударил, немцы ответили бы по мосту из всего, что у них есть, и мост, забитый людьми, перестал бы существовать за минуту.

Он лежал в двухстах восьмидесяти метрах, смотрел, как немецкая колонна подходит всё ближе к хвосту этой очереди, считал секунды и держал батарею.

— Товарищ старший лейтенант, — сказал Бабушкин. — Ведь уйдут.

— Пусть подходят.

— Так танк же...

— Пусть подходят, Бабушкин.

Когда последняя повозка сошла с настила, головной немецкий мотоцикл был в трёхстах метрах от моста.

— Огонь.

Две батареи — пять стволов — ударили с восточного берега по колонне, стоявшей на открытой дороге в упор. Первый бронетранспортёр загорелся поперёк, второй съехал в кювет, танк успел дать задний ход и получил в борт от Мамедова, у которого сектор был длиннее.