Сулимов посмотрел на него почти с ненавистью и увёл своих на юг.

Их нашли через сутки.

Не всех — человек тридцать, на просёлке у хутора Липки, куда группа Ковалёва вышла к утру. Они лежали вдоль дороги, там, где их накрыли на открытом месте, при переходе, в предрассветных сумерках. Судя по гильзам в кустах — два пулемёта с фланга и минуты полторы работы.

Сулимова среди них не было. Может быть, ушёл. Может быть, лежал где-то дальше.

Батарея прошла мимо молча.

— Товарищ старший лейтенант, — сказал потом, на дневке, Крамаренко. — Мужики просили передать. Они это... поняли, в общем.

— Что поняли?

— Что вы правы были. Насчёт мелких групп.

Ковалёв кивнул и ничего не ответил, потому что говорить тут было решительно нечего. Он был прав. Из этой правоты вышло тридцать человек на просёлке, и никакого удовлетворения она ему не доставляла.

Лошадь пришлось убить на двенадцатые сутки.

Не пристрелить — именно убить, ножом, потому что стрелять было нельзя: в четырёх километрах стояли немцы. Ковалёв приказал, Хамидуллин сделал, и никто на это не смотрел.

Ели впервые за пять суток досыта. Варили в двух котлах, в глубокой яме, с бездымным костром из сухого валежника; конина была жёсткая, жилистая и без соли, и это была лучшая еда, которую Ковалёв ел в обеих своих жизнях.

Лапин заплакал.

Не над кониной — над лошадью. Он был семнадцати лет и до войны жил в городе, и лошадь эту, серую, с белым пятном, звали Машка, и он два месяца её кормил и разговаривал с ней.

— Ешь, — сказал ему Сычёв.

— Не буду.

— Ешь, Лапин. — Старшина сел рядом на корточки. — Ты меня послушай. Она тебя два месяца везла и снаряды твои везла. Теперь она тебя ещё двадцать вёрст повезёт, только по-другому. Ешь и не позорь животное.

Лапин поел.

После этого орудий осталось два: две лошади на три пушки — не тягло.

Третье орудие Ковалёв приказал закопать.

Не подорвать — закопать. Взрыв в четырёх километрах от немцев был бы слышен, а бросить он не мог. Замок сняли, панораму сняли, ствол и лафет спустили в глубокую воронку, забросали землёй и валежником, и Сычёв записал в тетрадь координаты: от хутора Липки на северо-восток два километра сто шагов, у трёх сросшихся берёз.

— Вернёмся — откопаем, — сказал он.

Никто не засмеялся.

Шоссе они увидели на семнадцатые сутки, и это было хорошо и плохо одновременно.

Хорошо — потому что за шоссе, в двенадцати километрах, по всем расчётам Ковалёва, проходила линия обороны, которую сейчас строили под Можайском и которую он знал из книг лучше, чем из карты.

Плохо — потому что шоссе было живое. По нему днём и ночью шли немецкие колонны на восток, и вдоль него, на обеих обочинах, стояли посты.

Двое суток они лежали в лесу и вели наблюдение, и Ковалёв за эти двое суток сделал то, что делал всю жизнь: разложил задачу на части.

Пост номер один — у моста через ручей, два пулемёта, до отделения пехоты, освещает шоссе на семьсот метров. Пост номер два — в километре севернее, у сарая, один пулемёт. Между ними — участок в четыреста метров, который простреливается обоими, но который перекрыт по фронту складкой местности: канава, идущая от леса к шоссе и дальше в поле.

Промежутки между колоннами ночью — от сорока минут до полутора часов.

Сто десять человек — столько их осталось — переходят четыреста метров открытого за восемь минут, если идти быстро и молча. Восьми минут им никто не даст.

Значит, надо, чтобы дали.

— Слушать сюда, — сказал он вечером девятнадцатого октября. — Работаем так. Оба орудия выкатываем на опушку, на прямую наводку, дистанция до моста триста пятьдесят, до сарая — тысяча сто. Первое бьёт по мосту, по пулемётным гнёздам. Второе — по сараю. Открываем одновременно, по моей команде. Расход — всё, что есть: двадцать девять снарядов. После первых же выстрелов колонна идёт через шоссе бегом, по канаве, отделениями, с интервалом двадцать секунд. Раненых несут первыми. Крамаренко ведёт.

— А орудия? — спросил Бабушкин.

Ковалёв помолчал.

Он считал это трое суток и пересчитывал десятки раз, и ответ всегда получался один. Два орудия на двух лошадях через шоссе под огнём, по канаве, по мокрому полю — не пройдут. Их не вытянуть. А расчёты, которые останутся при них, будут стрелять до последнего снаряда, и это единственное, что даёт остальным восемь минут.

— Орудия остаются, — сказал он. — Расчёты остаются с ними. Стреляем, пока идут люди. Как пройдёт последний — снимаем замки, панорамы, и уходим тем же путём.

— Не успеем, — спокойно сказал Илюшин.

— Может, и не успеем.

— Кто остаётся? — спросил Бабушкин.

— Я остаюсь, — сказал Ковалёв.

И вот тут Бабушкин сделал то, чего не делал никогда: перебил командира.

— Нет, товарищ старший лейтенант.

— Сержант Бабушкин...