Илюшин выпил половину, посидел, посмотрел на оставшееся единственным глазом и отдал соседу.

— Не идёт, — объяснил он. — Голова после этого... шумит. А мне сегодня видеть надо.

Ковалёв от своей отказался.

— Товарищ лейтенант, — сказал Сычёв с укором. — Положено.

— Мне сегодня положено считать, — сказал Ковалёв. — Твою долю отдай Бабушкину, он большой.

— Мою я уже, — невозмутимо сообщил Сычёв.

Люди сидели на станинах и на ящиках, ели сухари с салом, курили в рукав и разговаривали о ерунде — о том, что немецкие сигареты сухие и не забирают, что у Лоскутова в батальоне повар хуже Стёпкина, что бабы в Клинках, наверное, все ушли, а если не ушли, то... — и на этом Сычёв цыкнул, и разговор свернул обратно на сигареты.

Ковалёв слушал этот трёп и думал, что за полтора месяца впервые видит батарею перед боем такой: не сжатой, не молчащей, а болтливой. Люди боялись — это было видно по тому, как часто прикуривали, — но боялись как-то по-рабочему.

Они собирались наступать. Они полтора месяца только отходили, а сегодня им сказали, что пойдут вперёд, и это перевешивало всё, включая здравый смысл.

Ковалёв здравого смысла не терял и знал, чем всё кончится в октябре. Но, сидя среди них на станине и грызя сухарь, он поймал себя на том, что тоже — немножко, самым краем — верит.

Артподготовка началась в пять тридцать, и это было то, чего Ковалёв не слышал с самого начала.

Наша.

Он лежал в исходной, за межой, и слушал, как над головой идёт — не на них, а от них, туда, на запад. Работали дивизионные гаубицы, работал полковой миномётный дивизион, работали, судя по звуку, «эрэсы» откуда-то из-за леса — и по Клинкам, по немецким траншеям, шло то, что полтора месяца шло по нашим.

Батарея смотрела вперёд, задрав головы, и лица у людей были такие, каких Ковалёв ещё не видел.

— Мать честная, — сказал Стёпкин-повар, приползший на позицию с термосами, потому что бойцов положено кормить перед атакой и потому что Стёпкин был человек долга. — Ребята, да это ж по ним! По ним, а?

— По ним, Стёпкин, по ним, — сказал Сычёв. — Ползи обратно.

— Дай посмотрю!

— Ползи, говорю. Тебя тут только не хватало.

В шесть ноль-ноль пехота пошла.

Первые четыреста метров прошли легко, и это было хуже всего, потому что все успели поверить.

Батарея катилась в двухстах метрах за цепью: первое орудие Бабушкина справа, второе слева, третье — Илюшина — уступом сзади. Толкачи Лоскутова оказались мужиками толковыми, из тех, кто до войны имел дело с телегами и лошадьми, и катили грамотно, пригнувшись.

Ковалёв шёл между орудиями пешком, с биноклем Ремизова на шее, и смотрел на Клинки.

Деревня лежала на невысоком горбе, в трёхстах метрах за перепаханным артподготовкой полем. Дымилось. Половина изб горела. Всё выглядело мёртвым — и Ковалёв, глядя на это, чувствовал знакомый холодок, потому что уже видел один раз мёртвую батарею, и знал, чем это кончается для тех, кто верит глазам.

— Первое, второе! — крикнул он. — Стой! Развернуть! Илюшину — вперёд не соваться!

— Товарищ лейтенант, наши уже вон где! — крикнул кто-то из толкачей.

— Стой, я сказал!

Пулемёты открылись через сорок секунд.

Их было три. Один — с чердака уцелевшей каменной риги на левой окраине, два — из окопов на скатах, и они были не разбиты артподготовкой, потому что артподготовка легла по траншеям на гребне, а эти сидели ниже, под скатом, и переждали её в щелях.

Цепь первого батальона легла.

Она легла вся сразу, как срезанная, на открытом поле в двухстах метрах от деревни, и стало видно, кто лёг живой, а кто нет: живые пытались вжаться и подтянуть ноги, а неживые лежали свободно.

— Бабушкин! Рига, чердак, слева! Осколочным! Двести пятьдесят!

— Есть рига!

— Второе — правый пулемёт, вон куст, под кустом! Илюшин — стой на месте, не катись!

Первый выстрел Бабушкина лёг в стену. Второй — в проём чердака, и оттуда вылетело брёвнами и соломой, и пулемёт замолчал.

Второе орудие пристреливалось дольше — куст был плохо виден, — и за эти полторы минуты правый пулемёт нащупал его.

Ковалёв услышал, как по щиту ударило гвоздями, и увидел, как один из толкачей Лоскутова, здоровый мужик в обмотках, вдруг сел на землю и стал заваливаться назад.

— Второе! Огонь!

Второе ударило. Куст встал дыбом, и пулемёт замолчал тоже.

А третий, дальний, продолжал работать, и цепь лежала.

Вот тут и началось то, ради чего он ночью писал семь пунктов.

— Перекат! Первое — вперёд сорок метров, до воронки! Второе — прикрывает! Пошли!

Расчёт Бабушкина вцепился в станины. Сорок метров они прошли за девятнадцать секунд, и Ковалёв считал вслух, и на восемнадцатой немецкий миномёт положил мину туда, где орудие стояло полсекунды назад.

— Первое встало! Второе — вперёд, до межи! Первое прикрывает!