Когда я заболевала, то каждый раз мечтала очутиться в Линфилде. Просто лежать в своей детской комнате, завернувшись в бледно-розовое одеяло, которое сшила мама, когда была мною беременна, и рассматривать стены, заклеенные винтажными постерами о путешествиях. И чтобы мама приносила мне горячий суп, и подавала градусник, и проверяла, пью ли я достаточно воды, и давала мне ибупрофен, чтобы сбить температуру.

В такие моменты я ненавидела свою минималистичную обстановку. Я ненавидела нескончаемый гул городского шума, проникающий сквозь стекла и эхом отражающийся от стен. Я ненавидела светло-серое постельное белье, которое так долго выбирала. Я ненавидела свою аккуратную мебель, косящую под датский стиль, которая появилась в моем доме с тех пор, как я устроилась на работу и стала Большой девочкой – так меня теперь называл папа.

Я хотела, чтобы меня окружали безделушки. Хотела абажур в цветочек, и чтобы на клетчатом диване, укрытом колючим шерстяным одеялом, лежали разномастные подушки. Я хотела, чтобы у меня был старый грязно-белый холодильник, увешанный кошмарными магнитиками из Гатлинберга и Кингс-Айленда, чтобы везде висели мои детские рисунки и наши семейные фотографии, где от вспышки все выглядят плоскими и красноглазыми, хотела увидеть, как мимо проходит кошка в подгузнике и задумчиво врезается в стену.

Я хотела быть не одна, и я хотела, чтобы каждый вдох не давался мне с таким мучением.

В полшестого утра Свапна ответила на мое письмо.

«Иногда такое случается. Не стоит себя ни за что корить. Впрочем, насчет возврата средств ты права – так что не стесняйся предложить своему другу воспользоваться номером, который ты забронировала. Перешли мне еще раз свой маршрут, чтобы мы могли отправить Трея на съемки. Полетишь за ним, когда почувствуешь себя лучше.

И вот еще, Поппи. Когда подобное случится снова (а оно обязательно случится), не стоит так сильно извиняться. Ты не в ответе за свою иммунную систему. И могу тебя уверить, когда твои коллеги мужского пола вынуждены отменить поездку, они не высказывают никаких признаков вины и не думают, что меня подвели. Не стоит давать людям повода обвинить тебя за то, что ты не можешь контролировать. Ты чудесный журналист, и нам повезло, что ты работаешь в нашей редакции.

А теперь запишись на прием к врачу и насладись необходимым тебе Отдыхом и Покоем. Мы обсудим наши планы, когда ты выздоровеешь».

Я бы, наверное, даже почувствовала облегчение, но мне было слишком плохо, чтобы радоваться. Сам факт существования причинял мне невыносимые страдания, а мир вокруг казался подернутым туманной дымкой.

Я сделала скриншот письма и отправила его Алексу.

«Повеселись там!!! – написала я. – Я попробую встретиться с тобой в Швеции!»

К тому времени, как я закончила, у меня уже кружилась голова только при одной мысли о том, чтобы вылезти из постели. Я отложила телефон в сторону и закрыла глаза, соскользнув в сон, словно в бесконечный темный колодец, пожирающий меня целиком.

В этом сне не было ничего мирного. Это был сон, который постоянно зацикливался, перед глазами у меня мелькали картинки, в ушах звучали обрывки предложений, и все это повторялось раз за разом, обрываясь и начинаясь снова еще до того, как сновидения успели обрести хоть какой-то смысл. Я ворочалась в кровати, иногда просыпаясь на несколько секунд. Наяву мне было холодно, неудобно и больно, но только я успевала все это ощутить, как тут же снова проваливалась в мутный обморочный сон.

Мне снилась гигантская черная кошка с голодными глазами. Мы бегали с ней кругами – я от нее, а она – вслед за мной, и мы бежали до тех пор, пока мне не переставало хватать воздуха и я не замедляла шаг, не в силах идти дальше. Тогда кошка прыгала вперед, сбивая меня с ног, и я просыпалась, на несколько секунд приходя в сознание, а затем засыпала снова, и все начиналось заново.

Мне нужно к доктору, мелькала у меня мысль, но сейчас я не могла даже сесть.

Я не могла есть. Не могла пить. Я даже не могла встать в туалет.

День пролетел незаметно: просто в определенный момент я открыла глаза, и темно-золотой закатный свет заливал мою комнату. Затем я моргнула, и свет померк, сменившись бархатистыми сумерками. В моей голове что-то оглушительно гремело, да так громко, что каждый стук отзывался в моем теле острой болью.

Я перевернулась на спину и попыталась накрыть голову подушкой, но стук не прекратился.

Он стал только громче. Мне казалось, что я слышу свое имя, но как-то искаженно, едва различимо, и имя это сливалось в оглушительную неразборчивую музыку.

Поппи! Поппи! Поппи, ты дома?

На прикроватном столике задребезжал телефон, оглушительно вибрируя. Я решила не обращать на это внимания, но он все продолжал и продолжал звонить, замолкал и начинал трезвонить снова, и на третий раз я перекатилась на спину и попробовала вглядеться в экран. Буквы сливались и перетекали друг в друга, смешиваясь, будто растаявшее мороженое.