– А я слышу, как бьется твое.

– Прости, что я написала в кровать.

Алекс рассмеялся и крепче сжал меня в объятиях. В тот момент я любила его так сильно, что в груди было больно.

И, наверное, я сказала это вслух, потому что Алекс пробормотал:

– А вот это уже ты точно бредишь.

Я покачала головой и прижалась к нему всем своим телом. Его ладонь медленно скользнула вверх по моей спине, чтобы остановиться на макушке, и когда его пальцы легонько дотронулись до моей шеи, по позвоночнику у меня пробежала дрожь. В море болезненных ощущений, которые я сейчас испытывала, это ощущается так приятно, так хорошо, что я непроизвольно выгибаю спину, крепче сжимаю его талию. Сердце Алекса забилось быстрее, и мое заколотилось, пытаясь подстроиться под его ритм. Его рука легла на мое бедро, и в следующий момент Алекс уже закинул на себя мою ногу. Пальцы у меня судорожно сжались, я уткнулась носом в его шею, плотно прижимаясь губами к бьющейся жилке.

– Тебе удобно? – хрипло спросил он. Как будто, если сделать вид, что ничего не происходит, это как-то изменит ситуацию. Как будто это как-то защитит нас от правды.

Даже сквозь вызванный болезнью туман в голове я чувствую, что Алекс хочет меня так же сильно, как я хочу его.

– Угум, – пробормотала я. – А тебе?

Он крепче сжал мое бедро и кивнул.

– Ага, – произнес он, и мы оба неподвижно замерли.

Я не знаю, как долго мы так лежали, но в конце концов медикаменты взяли свое. Как бы я ни была взвинчена, с этим я бороться не могу. Я уснула, а когда открыла глаза снова, Алекс уже лежал в отдалении, на другой стороне кровати.

– Ты звала маму, – сказал он мне.

– Когда я болею, то всегда очень по ней скучаю, – ответила я. Он кивнул и заправил мне за ухо прядь волос.

– Иногда я тоже скучаю по своей.

– Расскажи мне о ней? – попросила я. Алекс зашевелился и приподнялся, спиной опираясь на спинку кровати.

– Что ты хочешь узнать?

– Все что угодно, – прошептала я. – Что ты вспоминаешь, когда думаешь о ней.

– Ну, когда она умерла, мне было всего шесть лет, – сказал он, снова приглаживая мне волосы. Я молчала, решив не выспрашивать у него то, что он не хочет рассказывать, но Алекс все же продолжил. – Мама всегда пела, когда на ночь подтыкала нам одеяло. И мне всегда казалось, что у нее чудесный голос. Я даже рассказывал своим одноклассникам, что она была певицей. Или что она обязательно стала бы певицей, если бы уже не была домохозяйкой. И, знаешь… – Его рука все еще лежала на моей макушке. – Папа о ней ничего не рассказывал. Вообще никогда. Он до сих пор не может о ней спокойно говорить, его сразу срывает. Так что мы с братьями тоже никогда о ней не говорили. А когда мне было около четырнадцати, я пошел к бабушке Бетти, чтобы постричь газон и почистить водосточные трубы, и когда я зашел в дом, она сидела и смотрела старое видео с моей мамой.

Я неотрывно смотрела на его лицо: на красивый изгиб его полных губ, на то, как в его глазах отражается отсвет ночных огней, так что казалось, будто они сияют изнутри.

– Мы никогда не смотрели эти видео дома, – продолжил он. – Я даже не помнил ее голоса. Но в тот день мы с бабушкой посмотрели запись, как она держит меня на руках еще младенцем и поет старую песню Эми Грант. – Он перевел на меня взгляд. Уголок его губ приподнялся в ухмылке. – И оказалось, что у нее абсолютно ужасный голос.

– О какой степени ужасности мы говорим? – уточнила я.

– Ну, Бетти пришлось остановить запись, потому что она так смеялась, что у нее чуть не случился сердечный приступ, – сказал он. – И мама определенно знала, что она отвратительно поет. На записи же слышно, как Бетти хохочет, пока снимает ее на камеру, а мама все оборачивалась на нее, широко улыбаясь, но продолжала петь. Я думаю, это многое о ней говорит.

– Похоже, она бы мне понравилась, – сказала я.

– Знаешь, большую часть своей жизни я воспринимал ее как какой-то абстрактный семейный ужас. Я имею в виду, в основном я запомнил только то, что она умерла, и папа чуть не сошел от этого с ума. Помнил, как он боялся, что теперь ему нужно вырастить нас в одиночку.

Я кивнула. Это имело смысл.

– И когда я о ней думаю… – он помедлил. – Я думаю о ней скорее как о поучительной истории, чем о настоящем человеке. Но когда я вспоминаю то видео, я думаю, как сильно ее любил папа. И это гораздо приятнее. Думать о ней, как о человеке, а не как о концепции.

Мы затихли. Затем я протянула руку и накрыла ладонь Алекса своей.

– Думаю, она была замечательной, – сказала я. – Раз ей удалось создать такого человека, как ты.

Он сжал мою ладонь в ответ, но не произнес ни слова, и в конце концов я снова провалилась в сон.

Следующие два дня прошли словно в тумане, а затем мне стало гораздо лучше. Я еще не окончательно выздоровела, но чувствовала себя бодрее и мыслила куда более ясно.