Я жду, что он начнет читать нотации. Или спросит то, о чем всегда судачат его сородичи: зачем мерроу вообще дарованы человеческие конечности? На самом деле, считать ноги исключительно человеческой привилегией — глупость чистой воды. Они делают меня человеком ничуть не больше, чем мои руки, локти или подбородок.

Хвост — это далеко не единственное, что отличает нас от них. Чешуя. Жабры. Магия богини, текущая в наших венах. Сердце самого океана в наших грудях. Способность мгновенно трансформироваться в подходящей среде. Точно так же, как он способен плыть в океане, я способна выживать на суше.

Но Арион не задаёт вопросов.

Когда из-за густых крон яблоневого сада шпиль за шпилем начинает проступать Иллюминированная библиотека, сияя своей позолотой, он протягивает руку и останавливает меня. Его широкая ладонь ложится прямо мне на живот. Это прикосновение обжигает сквозь тончайшую розовую ткань и жемчуг, прошивая насквозь до самого нутра. Но он не убирает руку. А наша нить… она завязывается узлом, опутывая нас слоями серебра.

Его взгляд приковывает мой. Темнея.

По какой-то глупой, необъяснимой причине я облизываю губы, и мой живот судорожно сжимается. Он по-прежнему держит руку на мне.

— Когда ты была здесь в прошлый раз, — тихо произносит он. — Что произошло?

Радостный свет внутри меня мгновенно гаснет. Я резко отстраняюсь, сбрасывая его ладонь:

— Я же сказала тебе. Всё прошло неудачно.

— Я имею право знать…

— Что? Что именно ты имеешь право знать, чернокнижник?

Он стискивает зубы. Сквозь белоснежную ткань его новой рубашки кажется, будто чёрные вены на его груди приходят в движение. Похоже, это причиняет ему… физическую боль. И словно в ответ на это, глухая волна чужой усталости наотмашь бьет меня под дых.

— Твои эмоции, русалка. Попытайся взять себя в руки.

Я делаю глубокий вдох и притворно-весело чеканю:

— Я рассказала тебе абсолютно всё, что имеет значение для дела. Мы заходим. Мы забираем то, что нужно. Мы улетаем. Идёт, муженёк?

Его крылья совершают мерный взмах, словно предвкушая скорую задачу. Но сам Арион выглядит далеко не таким убеждённым:

— Мне нужно просчитать все переменные в этом уравнении. Если для этого потребуется больше магии, мне нужно время на подготовку. Мы не можем позволить себе ещё одну катастрофу, подобную той, что случилась в лавке.

— Ты сам сказал, что у нас нет времени.

— И у нас его действительно нет.

— Ну так помолись своему драгоценному богу и сделай шаг в неизвестность.

— Зефира, — рычит он.

Его раздражение не тревожит дриад, не будит шмелей в их ульях и даже не выходит за пределы его собственной груди — будто он удерживает на привязи не только мои эмоции, но и свои. Я не понимаю, какого признания он от меня ждёт, и уж точно, чёрт возьми, не собираюсь изливать ему душу. Я не хочу говорить об этом. Не хочу думать об этом. Я вообще не хочу здесь находиться. Восемь лет. Восемь кошмарных, жестоких лет без единого луча света, без надежды, без… кого-либо. Без ничего. И единственная причина, по которой я вынуждена делать это сейчас — смотреть в глаза своим кошмарам, сталкиваться со своими ошибками и тонуть в собственном сожалении, — заключается в том, что Арион арестовал меня. В том, что я облажалась на банальном ограблении могилы. В том, что в жизни ничто не давалось мне легко, а выживание никогда не было гарантировано.

— Кое-кто погиб.

Эти два слова рассыпаются пеплом на моём языке, но я всё равно произношу их. Произношу впервые за все годы — без слёз, без криков, без истерики. Произношу, хотя от них мне сильнее прежнего хочется, чтобы на том месте оказалась я.

Это я должна была умереть.

— Мы были в каких-то дюймах от свободы, — признание изливается из меня потоком, помимо моей воли. — В шаге от воды. Но у меня промелькнула мысль. Всего одна дурацкая, мимолетная мысль. Я испугалась, что кто-нибудь узнает о том, что мы натворили. Испугалась, что нас поймают. Изобьют. Разлучат. Этого секундного колебания хватило, чтобы дриады поняли: мы их обокрали. И когда они напали, они пошли не на меня. Они атаковали того, у кого в руках была книга. Они просто выполняли свою работу. Это заняло секунды. Тридцать секунд. Может, меньше. Как только дриады вернули книгу, они даже не взглянули в мою сторону. Им было плевать. Это была моя вина. И… кое-кто погиб.

Тридцать секунд, чтобы пустить всё под откос.

Тридцать секунд, чтобы разрушить мою жизнь.

Я пытаюсь выровнять дыхание, но лёгкие горят огнём. Всё тело ломит. Мне никогда раньше не приходилось рассказывать эту историю. Мне просто некому было её рассказать.