— Я — король. Мерзкая, паршивая тварь. За то, что ты и твой род сотворили с этим королевством, с этими людьми, ты заслуживаешь боли. Ты заслуживаешь смерти! — Чем громче он проклинает её, тем неистовствее становится толпа, скандируя слова согласия. В неё летят сапоги и медные монеты. Чернокнижники щелчками пальцев отбивают летящий мусор, пока тот не задел короля, но этого мало, чтобы защитить её саму от нападения.

Она всё равно не плачет. Ни из-за чего.

— Впрочем, если ты так хочешь суда, — неожиданно бормочет король, — давай устроим его.

Он отпускает её, и она едва не оседает на пол снова, но петля удерживает её прежде, чем она успевает рухнуть. Её грудь тяжело вздымается от муки. Что-то похожее на боль — на настоящую, висцеральную скорбь — проскальзывает на её лице. Моя собственная грудь сжимается при этом зрелище. Не потому, что демону грустно, а потому, что мой единственный путь к спасению сейчас будет уничтожен.

«Сказка», — яростно напоминаю я себе, — и к тому же мерроу.

Король Констан достаёт свиток пергамента из внутреннего кармана своего чёрного парчового сюртука и разворачивает его на краю платформы:

— Эта розоволосая тварь отныне обвиняется в следующих преступлениях: осквернение священного храма Мортема, нападение на четырёх стражников Крестфолла, взлом и проникновение в несколько приличных городских заведений, бросание кирпича в окно ювелира, вторжение в городскую канализацию, поджог куста, танцы на останках упомянутого куста…

— С кустом вышло случайно! — резко возражает она. — И я не танцевала на останках. Я пыталась его потушить!

Толпа освистывает её, что вызывает очередную ухмылку короля. Он продолжает с ещё большим энтузиазмом:

— Шествие по городу с деревянным глазом стражника, кража парика у лорда Духовны и… — он делает драматическую паузу, упиваясь азартом толпы, — …уклонение от уплаты налогов.

Она часто моргает:

— Уклонение от налогов? Вы что, блин, издеваетесь?

Король игнорирует её, предпочитая обращаться к своей разъярённой аудитории:

— Хуже всего то, что она стоит здесь, притворяясь человеком, притворяясь одной из нас, в то время как живёт и дышит как проклятая мерроу. — Развернувшись на пятках, он отбрасывает пергамент в сторону и снова надвигается на неё. — Одного этого достаточно, чтобы осудить тебя. — Король дважды хлопает в ладоши, и чернокнижник Пемброк двигается, чтобы вывести кого-то из первых рядов толпы. — Ведите нашего особого гостя.

Даже я не знал, чего ожидать на данном этапе, но уж точно не трёхсот фунтов живого веса, которые тяжело топают по ступеням помоста рядом со мной. Зализанные назад волосы, густая борода, растущая на массивном подбородке, и мускулы, перекатывающиеся на каждом дюйме его массивного тела — он казался скорее ходячим землетрясением, чем человеком. Зефира спотыкается, едва завидев его. Что-то похожее на всхлип вырывается из её горла.

— Поздоровайся со своим другом, — воркует король.

Зрители жадно впитывают драму, притираясь к самому помосту так близко, что некоторые тянут руки в попытке взобраться на него. Чернокнижник Матис отбивает их эфесом меча, пока чернокнижник Пемброк прижигает им пальцы при контакте. Если это вообще возможно, король улыбается ещё шире. Теперь он буквально светится изнутри.

— Он рассказал нам всё, что нам нужно знать о тебе, Зефира из Сил.

Она вздрагивает при звуке своего имени — Зефира из Сил, что означало «из Срединного моря», — и от яростного выражения на лице этого огромного мужчины.

— Ставрос? — выдыхает она.

Мужчина каменеет. Он скрещивает руки на груди, и оба чернокнижника опасливо косятся на зрелище его агрессивно огромных бицепсов.

— Ты понятия не имеешь, что натворила, — произносит Ставрос, обращаясь к Зефире; его акцент неразборчивый и густой. Северный — если не по рождению, то по происхождению. — Ты бросила нас. Мы верили тебе.

Русалка не отвечает. Да и разве она может? Её смерть предрешена. Ей остались считанные секунды жизни. Моё дыхание застревает в горле, и на этот раз — я не могу продышать его. Я не могу заставить себя наслаждаться этим моментом или хотя бы отвести глаза. Русалка сейчас умрёт. Прямо сейчас.

«Абисс находился под водой».

Она лжёт. Она обязана лгать. Что бы она ни утверждала, она никак не может знать об Абиссе, и это стихотворение никак не могло быть правдой, и не существует никакого способа…

Моя грудь отзывается особенно болезненным толчком.

Не существует никакого способа остановить мою собственную смерть.

Чернокнижники жертвуют всем ради магии. Мы принимаем боль в обмен на силу. Мы избавляемся от всего остального, от любых других эмоций — гнева, радости, печали и любви — ради мощи. Но прямо сейчас я ничего не могу поделать с этой вспышкой острой, как нож, обречённости, полоснувшей по моему желудку. Я ничего не могу поделать с диким страхом, выползающим из этой раны. Я чернокнижник. Я силён и могущественен. Но я смертен.

Я умру. Скоро.

«Глубоко в чертогах / Сердце почивает».