Наконец-то тишину нарушает что-то, кроме нашего собственного нервного дыхания. До нас доносятся далёкие, едва различимые ноты — призрачный мотив, эхом отдающийся от камней. Я перехватываю Зефиру за талию, резко притягивая к себе, и замираю, вглядываясь в стены. Ищу глазами новых стражей. Осматриваю пол и потолок.

— Стой, — шепчу я ей. — Это может быть засада. Магия во мне вскипает, пульсируя в груди, как второе сердце. Я делаю шаг вперёд. Пульсация усиливается. Ещё шаг. Магия бьётся ещё яростнее.

— Это не засада, — качает головой Зефира. — Это музыкальная шкатулка. И тебе очень, очень нужно её проигнорировать…

— Идём, — бросаю я, ведомый внутренним зовом собственной силы. Магия влечёт нас дальше, и вскоре мелодия становится плотнее, отчётливее. — Туда. — Впереди коридор раздваивается. Из восточной ниши вырываются потоки чистой магии — нежной, вкрадчивой, и теперь это далеко не эхо. Я знаю эту песню. Я уже слышал её раньше.

— Арион, остановись!

Но я почти не слышу Зефиру. Я слышу только музыку. Я иду на этот звук. Он завораживающий, пугающе знакомый и…

— Адрастус Стоун. — Глубокий, властный голос разрезает мелодию, и музыка мгновенно превращается в воспоминание. В моё воспоминание.

Пульс резко подскакивает, колени подгибаются, и коридор замка растворяется. Я… я оказываюсь в лачуге. В доме своего детства, с просевшей дырявой крышей, разбитыми окнами и заплесневелыми коврами. Тяжёлый кованый сапог с треском вышибает остатки входной двери, и маленький мальчик в ужасе забивается за обеденный стол, сколоченный из старого ящика. Я. Этот маленький испуганный мальчик — я сам.

— Адрастус! — мужчина — Фиараус Скар — вламывается внутрь. За его спиной стоят трое громил, а в руке покачивается тяжёлый молот. — Мне по горло надоело, что ты бегаешь от меня, и мне нужны мои монеты. Прямо сейчас. Либо ты отдаёшь долг, либо платишь проклятую цену.

Мой отец поднимается со стула. Моча струится по его ногам, пачкая штаны и ковёр. Я начинаю плакать, и все мужчины как один оборачиваются в мою сторону.

Фиараус Скар угрожающе бьёт молотом по ладони:

— Или ты, или твой щенок, Адрастус. Наше терпение лопнуло.

Я зажмуриваюсь, но не могу это остановить. Не могу помешать отцу сломаться. Не могу помешать Фиараусу замахнуться своим молотом. Не могу избавиться от тошнотворного запаха крови, костей и плоти, забивающего ноздри. Меня сейчас вывернет. Меня сейчас наизнанку вывернет, и… И где чернокнижники? Почему они не здесь? Почему они, чёрт возьми, не помогают?! Мой отец мёртв. Он мёртв, я вижу осколки его черепа, и кто-то должен за это заплатить…

— Арион. — Мягкий голос. Сладкий, чистый голос.

Зефира. Это голос Зефиры.

Но это неправильно. Ей не место здесь, в этой залитой кровью хижине. Ей вообще нельзя находиться рядом с этой… этой тьмой. Зефира — это свет, это красота, она моя. Она моя русалка, а я её чернокнижник.

Прохладная ладонь ложится на мою руку, и тонкие ноты музыкальной шкатулки вновь оплетают комнату. Я крупно вздрагиваю.

— Арион, — напевает этот сладкий голос. — Арион, это просто морок. Это твоё худшее воспоминание. Выбирайся из него. Слушай мой голос, не слушай музыку. Проснись.

Морок.

Худшее воспоминание.

Я часто-часто моргаю, и очертания лачуги начинают понемногу таять, пока сквозь пелену прошлого не проступают черты Зефиры. Она не там, в моём старом доме, и у её ног не лежит труп моего отца. Она здесь. В мрачном коридоре подводного замка. Со мной.

Я тяжело сглатываю, впиваясь взглядом в её глаза, пока удушающая хватка мелодии окончательно не отпускает мой разум. Пока изуродованное тело отца наконец не исчезает.

— Что за чертовщина…

— Проклятая музыкальная шкатулка, — быстро поясняет она. — Колдун как-то замуровал её в стену моей комнаты. Мне потребовались месяцы, чтобы выковырять её оттуда. Но ты бы привык. Дня через три.

Из моей груди вырывается глухой рык. Она не рассказывает мне о своём худшем воспоминании, но мне и не нужно его слышать. Вывод, который я делаю, от этого не меняется:

— Я лично выпущу ему кишки.

Уголки её красивых губ едва заметно дёргаются:

— Я знаю. — Её рука в моей ладони становится твёрдой, дрожь исчезает, и она решительно уводит меня из восточной ниши в сторону западного разветвления. — Сюда.

Моя магия откликается на это движение, вздымаясь внутри, словно штормовая волна. Мы должны быть совсем близко. Абиссис. Сердце. Наше спасение. Мы ныряем в проход, и в тот же миг над головой вспыхивает слепящий белый свет. Слишком яркий. Слишком чистый. Глаза режет от резкой вспышки, зрение на мгновение гаснет, и мы, спотыкаясь, разлетаемся к противоположным стенам коридора.

Зефира резко вскрикивает.

Когда пелена перед глазами рассеивается, я вижу, на что именно она наткнулась.