Она наклоняется и целует меня глубже, ее язык скользит по моему в медленном ритме, от которого мои пальцы крепче сжимают ее бедра. Я сажусь, удерживая ее на коленях, и смена угла прижимает нас друг к другу так, что мы оба издаем низкий стон. Ее ноги смыкаются на моей талии, руки обвивают шею, и я держу ее так близко, что чувствую, как ее сердце бьется в такт моему.

Я стягиваю футболку через ее голову и отбрасываю куда-то за спину. Под ней ничего нет – только обнаженная кожа, веснушки и медальон, лежащий во впадинке на шее, – и мне приходится на секунду замереть, потому что вид Эмми Маршалл в утреннем свете нашего домика бьет по мне так же, как и всегда.

Как удар кулаком под дых.

— Хватит так пристально смотреть. — Ее щеки розовеют.

— Я не могу. — Я прижимаюсь губами к ее ключице, и она выгибается навстречу с тихим вздохом, который прошивает меня насквозь. Я не тороплюсь. Целую ее плечо. Спускаюсь ниже к ложбинке на груди. Веду губами по изгибу ее груди, отчего ее дыхание сбивается, а пальцы впиваются в мои плечи.

Она тянет за мою футболку, и я стягиваю ее. Ее ладони ложатся мне на грудь, и она скользит по мне руками, словно изучая рельеф – мышцы, шрамы. Все то, что делает меня мной.

Затем Эмми опрокидывает меня на спину, и от выражения ее лица, когда она снова садится на меня верхом, – смесь нежности и решительности, присущая только ей, – у меня учащается пульс.

— Ложись, — говорит она. — Позволь мне.

И я позволяю.

Остальная одежда исчезает медленно. Никакой спешки. Никакой суеты. Только руки Эмми, стягивающие мою резинку вниз, пока она целует мой живот и опускается ниже. Я избавляю ее от белья и тяну обратно к себе, и когда она опускается на меня, мы оба замираем.

Эмми прижимается лбом к моему лбу. Ее глаза закрыты. Губы приоткрыты, и этот тихий звук, который она издает – что-то среднее между судорожным вдохом и стоном, – мой самый любимый звук на планете. Я слышал его уже сотню раз, но он по-прежнему переворачивает все в моей голове.

— Все хорошо?

Она открывает глаза, и ее помутневший взгляд встречается с моим.

— Мне так хорошо с тобой, Крю.

Мои руки ложатся на ее бедра. Не направляя – просто удерживая. Ей не нужно указывать что делать. Никогда не было нужно.

Она начинает двигаться, и весь мир сужается до этого момента. До нее. Вращение ее бедер, медленное и осознанное. То, как она упирается руками мне в грудь. Румянец, разливающийся по ее коже в теплом свете. Я не свожу глаз с ее лица – с того, как трепещут ее ресницы, как она закусывает нижнюю губу, когда ей особенно хорошо, – и думаю в тысячный раз: как, черт возьми, я до этого дожил?

Год назад я выживал на протеиновых коктейлях в тихой квартире, ругался с котом и с ужасом ждал перевода на Аляску. А теперь я в доме, который построил своими руками, в постели, пахнущей нами, с девушкой, которая увидела каждый мой сломанный кусочек и решила остаться.

Я тяну ее на себя и целую, глубоко и медленно, подстраиваясь под заданный ею ритм. Она стонет мне в губы, и этот звук зажигает меня изнутри.

— Да, — выдыхает она, меняя угол. — Прямо там. Не останавливайся.

— И не планировал.

Эмми смеется, и смех переходит в стон, когда я сжимаю ее бедра крепче и подаюсь навстречу на следующем толчке. Темп нарастает так, как это обычно бывает у нас – не безумно, но уверенно, словно мы оба движемся к одной цели и ни один из нас не спешит туда добраться.

Я провожу руками по ее бокам, ребрам, под грудью. Она запрокидывает голову, обнажая шею, и я наклоняюсь, чтобы прижаться к ней губами.

— Крю… — Эмми близка. Я знаю все признаки. Ее бедра сильнее сжимают меня, дыхание становится поверхностным, она хватает мою руку и переплетает наши пальцы, словно ей нужен якорь.

И тут я слышу отчетливый хруст шин по гравию.

Мы оба замираем.

Этот звук здесь ни с чем не спутаешь – на этой дороге нет движения, нет соседей, которые жили бы достаточно близко, чтобы их было слышно. Только длинная грунтовая дорога, ведущая к нашему дому, и теперь раздается звук машины, которая медленно останавливается у крыльца.

Эмми смотрит на меня. Ее грудь все еще тяжело вздымается, пальцы все так же переплетены с моими.

— Пожалуйста, скажи мне, что это служба доставки.

Я уже сканирую обстановку, мой мозг переключается в режим, который совершенно не сочетается с тем, что сейчас происходит ниже моего пояса. Я наклоняюсь к окну, не выходя из нее – потому что какая-то бредовая часть меня все еще надеется, что кто-то свернул не туда, что это заблудившийся турист, который увидит тупик и сдаст назад по подъездной дорожке. Все еще надеюсь, что мы сможем закончить начатое.

В поле зрения появляется «Бьюик Анклав» цвета шампанского и паркуется позади моего пикапа.

Я знаю эту машину. Знаю ее так же хорошо, как номер своего жетона, потому что каждое воскресенье на протяжении последних шести месяцев она стояла на подъездной дорожке семьи Маршалл.